Раскрошенные птахи мигом исчезли в пасти Белоноса – он оказался удачливее прочих и теперь плясал в ногах Сусанны, пытаясь поймать ее милость. Занятая дитем, давно она не гладила его по широкой спине, не чесала белые уши.
– Ишь какой. Всем мужикам ты надобна, – пошутила Домна. Только над той шуткой смеяться вовсе не хотелось.
Рассказать про Ромахину жадность, про свой стыд и бабьи тревоги? Сусанна решила о том промолчать. Что-то подсказывало ей: такие тайны лучше хранить у себя за пазухой.
Не успели они уйти, как поднялся крик. Богдашка сцепился с соседскими мальчишками. Шмыгал кровавыми соплями, досталось и противникам. Как бабы ни кричали, ни сулили розги, так и не допытались, что не поделили. Богдашке велели сидеть в избе да развлекать Фомушку, ежели с добром к людям идти не желает.
Когда-то Верхотурье казалось ей самым мерзким городишком на всем белом свете: грязным, равнодушным. Теперь город изменился: распахнул двери лавок – скорняжных, гончарных, суконных и свечных; улыбался десятками приветливых лиц – с голубыми, угольно-черными и зелеными глазами.
Они с Домной зашли в храм, и Сусанна поняла: полюбит Верхотурье, будто родной город. Пахло благодатью и ладаном, курился дым, священник в темной рясе о чем-то шепотом говорил со старухой. Резной иконостас, тонкие лица святых, а в центре – Святая Троица. Как объять все взглядом, как молвить спасибо за чудо?!
Сусанна молилась и ставила свечи за здравие мужа, сына, родителей и всех близких, за упокой Оглобли, а Домна уже подмигивала какому-то казачку в потрепанном кафтане. Ничего бабу не берет!
В храме стало безлюдно, подруга куда-то исчезла, видно, отправилась болтать с тем казаком. Сусанна не осмелилась подойти к священнику да испросить благословения, исповедаться во всех совершенных грехах пришлось бы до зари. Откланявшись иконам, она вышла за врата.
– Вот два сапога пара вы со Страхолюдом: один с вервицей ходит, вторую из церкви калачом не выманишь! – Домна фыркнула.
Богохульница – и все как гуся вода. Сусанна сдержала укоры: ссоры с подругой вовсе не хотелось.
Домна тут же принялась сказывать, что казак, с коим она хихикала, служит в Тобольске, там много сытнее да проще. Сусанна слушала вполуха: она только начинала привыкать к Верхотурью. К его деревянным неказистым строениям, острогу, что высился на крутом берегу, храмам, монастырям да многоголосице. Отчего Домна такая неугомонная?
Они шли к гостиному двору. «Тебе непременно надо поглядеть! Там и немцы, и агличане, и басурмане с намотанными на голову платками», – вещала Домна.
И была права. Двор походил на добротную усадьбу: высокие, украшенные резьбой хоромы, вокруг множество неказистых строений, привязанные кони, бранливые собаки и – главное – шумная толпа и торг.
Кто вытащил ткани и бусы прямо на улицу, на деревянных лотках, кто зазывал в лавку. А кто-то и вовсе, будучи человеком важным, снисходительно глядел на суету.
Домна купила золоченых пуговиц, похожих на чудные ягоды, и отрез шелка, а Сусанна – ах, бабья натура! – не удержалась да выбрала яркий, расписанный цветами да листьями плат в руках бухарского торговца и две щепоти перца. Они еще побродили по рядам да лавчонкам, пытаясь охватить взглядом все изобилие.
Домна усмотрела и другое.
– Смотри, вон, в коротких штанах, – это агличанин. Баба одна сказывала… хех… на наших мужиков всем похожи, только жадные – самого худого подарка не дождешься.
Иноземец в кафтане с широкими рукавами и чудных портах – сверху свободных, внизу узких, как бабьи чулки, – заметил Домнины ужимки и помахал им, просияв улыбкой во все зубы.
– Гляди, чего наделала. – Сусанна потянула подругу за руку.
Куда там! Та зазывно улыбнулась в ответ и оправила однорядку, словно и так не было видно, как высока ее грудь, как ярок румянец.
– Афоня-то ежели узнает, срам будет. Домна, побойся Бога! Нехристь, а ты ему улыбаешься, будто зовешь к себе, – увещевала Сусанна, будто это она была старше. – Домна! Сколько ты говорила, что хочешь праведно жить…
Пока агличанин пробирался сквозь толпу, Сусанна успела утащить Домну, хоть та противилась, выдергивала руку и возмущалась во весь голос. Потом, две улицы спустя, когда они купили калачи и ковшик сбитня, Домна угомонилась и признала, что улыбаться агличанам не стоит.
– Сказывают, спят они в большом сундуке – иначе клопы одолевают. А бабы у них почти голые ходят, весь срам наголе. – Домна один за другим поведала множество слухов, что ходили о дальних странах. – А еще живут они на острове, а с одного конца его – люди с трубами вместо голов.
– Нелепицы все! Батюшка сказывал, всякие немцы – те же люди. И живут похоже на нас.
– Прям и знает твой батюшка, – протянула Домна и отдала ручку от калача подвернувшемуся нищему.
– Мой батюшка все знает, – ответила Сусанна. И подруга не стала спорить. – Волнуюсь я, все ли хорошо с Фомушкой. Вдруг чего…
– Старуха-то приглядит. Вон какая бодрая она у тебя. Мне б такую!
