– Пьяная да дурная? Богдашка тебе, поди, сказывал, как лютень[50] приходит – так на меня лютость нападает… Да-а-а, вот так.
Она замолкла, стала серьезной, совсем на себя непохожей. Нюта чуть не спросила, отчего ж виноват лютень. Но так и не решилась.
– А вы куда собрались?
– А мы за клюквой пойдем.
Домна улыбалась Егорке Рылу, будто в меду обвалять решила. Нюта уставилась на бойницу на самом верху тына – лишь бы не участвовать в том разговоре. Обе молодухи надели длинные тулупы, рукавицы, отыскали лыжи – короткие, не по глубокому снегу ходить, а так, по тропкам.
– Я бы с вами не отказался, – ответил парень так же приторно и поглядел на Нютку, словно эти слова предназначались только ей. – Не велено никого из острога выпускать.
– Как это не велено!
Домна уперла руки в бока.
– Слышишь, Нютка, чего говорит?
– А вдруг и правда не велено.
– Глянь, молодая-то поумнее тебя будет. – Рыло поправил на поясе саблю, чтобы выглядеть весомее.
– А чего случилось-то? – умерила гнев Домна. – Беда какая? Афонька мой молчит, и остальные ни гу-гу.
– Ничего вам знать не надобно.
– А ежели защекочу? – вновь полила мед Домна.
Она стянула рукавицу и провела по кафтану служилого как раз там, где билось сердце. Потом рука ее скользнула выше, к шее, что не была закрыта одежей, коснулась лба, прикрытого светлым вихром. Егорка Рыло, наглец, отвел ее руку и сказал чуть дрогнувшим голосом:
– Кто-то чужой в округе озорует. Трофим боится, на острожек… – Казак не закончил, но даже Нютка поняла, о чем речь.
Они возвращались медленно, будто что-то давило сверху. И Домна сказала:
– А так хотелось клюквочки под снегом отыскать. Ежели осада будет, ох, свернутся кишочки…
И те «кишочки» долго потом помнились Нютке.
Следующим утром смутные слова и предчувствия обрели плоть.
– Под стенами тати! Разбойники, воронье!
Ромаха заскочил в избу, заметался, будто ополоумев. Он сорвал со стены лук со стрелами, бросил на пол, вытащил из ножен братнину саблю, провел пальцем по острому лезвию, выругался – на ладони выступили капли крови.
– Ты чего? – Нютка только что видела сон. Там кто-то вел ее по летнему лесу, мирно жужжали пчелы, жизнь казалась прекрасной.
– Нападут на нас. Нападут! – Ромаха плюхнулся на лавку, сгорбился, обхватил голову руками. – Убьют ведь нас, Нютка. Убьют!
Впервые с Крещения Ромаха заговорил с ней по-человечьи, без враждебности да без хамства. Как подменили его. Теперь он жалостно глядел, будто на мамку, которая поможет и обогреет.
– С чего ж убьют? Обойдется все. Пищали, порох, сабли и, главное, казаки смелые. – Она постаралась сказать так убедительно, как только могла.
Разве не Ромаха сейчас должен был утешать ее?
Ловко, чтобы парень чего не увидал, она накинула на срачицу верхнюю рубаху, набросила платок и, чтобы прогнать страх, обуявший после воплей Ромахиных, захлопотала по хозяйству. Вытащила из печи кашу, налила квасу, взяла миски с ложками. И все говорила, будто каганьке неразумному:
– Вот увидишь, обойдется все.
Ромаха съел две миски каши, успевая рассказывать, как увидал под стенами два костра, как побежал к Петру. А тот распознал татей поганых, пошел к десятнику Трофиму, теперь созывают все хилое население острожка.
– Чего я сижу? – вскричал Ромаха и убежал. – Ты никому не говори, что я тебе… Хорошо?
Нютка тихонько вздохнула и принялась натягивать чулки да иную одежу: ежели десятник Трофим собирал всех, значит, и ей надобно там быть.
– Ромаха-то испужался, поди? – Богдашка уже высовывал свою чумазую рожицу в дверь и улыбался.
Он чуял каждого, знал все про обитателей острожка, маленький, неугомонный и всегда утешающий ее одним своим появлением.
Светало.
Солнце сокрыто было высокими острожными стенами. Но брусничные всполохи его медленно расползались по небу, знаменуя новый день.
Что он готовил Рябинову острожку? Неведомо откуда налетевшие вороны молчаливо сидели на тыне, точно их тоже ждали на сходе. Сусанна поежилась: черные птицы всегда навевали на нее тоску.
– Сказывайте. Какие думки есть, кто под наши стены явился?
Раздались нестройные выкрики. Вспомнили и сибирских татар, Кучумовых сыновей, что бежали на юг[51], и ойратов, даже нечистую силу – о том пробормотал старый Оглобля. Вороги расползлись жирными черными мухами по снежному берегу Туры – разглядеть, кто там, не могли даже зоркие мальчишечьи глаза Богдашки. Но всем ясно было: не свои, служилые, не промысловики, иначе бы давно явились в гости.
– Чего зазря думать-то? К ним человека отправить навстречу, пусть и узнает. – Егорка Рыло подошел к Трофиму и даже заулыбался: мол, какое дельное предложение.
– Ты и пойдешь, – хмыкнул Афонька. – Видал, у них там пищали есть и луки – позаботились, чтоб добром нас встретить. А тебя, друже, не жалко. Рыло все равно… – И дальше потонуло в хохоте.
Парень рыкнул что-то сквозь зубы, но ответить Афоне побоялся.
– Верно говорит.
Сердце Нютки дрогнуло – Петр до того молчал, а здесь наконец сказал свое слово. И что-то подсказывало: оно будет веским.
– Я пойду к ним, затею разговор. Афоня да Рыло встанут по бойницам.
