Обтянутые надоедливым синим кафтаном плечи, короткие волосы, припорошенные снегом… Сусанне захотелось встать рядом, уцепиться за руку, шепнуть: «Не ходи к ним. А ежели тебя убьют? Я-то как жить буду?» Но она стояла в десяти шагах от него, не смея открыть рот.
Все слушали Петра молча. Десятник Трофим прокашлялся, сплюнул в снег слюну, и Нютка тут же почуяла, как плючи[52] ее разрывает ответный кашель. Не ушла хворь, затаилась где-то внутри. «Трофим, родненький, возрази Петру, Богом прошу».
Но десятник одобрил его затею. Только велел взять самую надежную пищаль из тех, что хранились в башне, да не забыть про кольчугу: «хоть дедова, да от чегондь, может, и спасет».
– Глядите, там горит! – завопил Богдашка и показал пальцем на юг.
– Вороны смердячие, подожгли деревню! – Трофим матерно выругался. – Только два сруба поставили. И-ить.
Вороны, словно только и ждали его слов, закаркали и поднялись над острогом. Намекали: ничего доброго не ждите.
Кажется, недавно Нюта провожала Петра в вогульский юрт, глядела, как собирается он, вешает на пояс суму да нож. Не было в ней тоски, тягучей тревоги. А теперь иное…
Тати подошли к самым воротам. Слышны были их выкрики, дерзкие, насмешливые. «Чего, испугались?», «Псы царевы-то дохлые», другие непонятные, на неведомом языке.
Петр собирался, словно в большой поход: удобные сапоги на меху, кафтан, два ножа, сабля. Ромаха со всей осторожностью надел кольчугу на старшего братца – через голову да потом прицепил нарукавья; шлем – погнутый, да зато прочный, в том и сомнения не было. Да спасет ли он Петра?
Нюта, как в прошлый раз, стояла в сторонке, теребила подол. Глаза опущены долу, уста сомкнуты. Кто ее, бабу глупую, замечает?
– Выйди-ка, – велел Петр братцу.
Тот выскочил, словно за ним гнались волки. В избе остались двое.
– Ужель плакать собралась? – недоуменно спросил Петр. – Сусанна, ты чего?
А она, хоть за мгновение до того вовсе и не думала реветь – чести много! – захлюпала носом и взяла его ладонь своими руками – горячее встретилось с холодным.
– Поговорю с иродами да вернусь. Не посмеют тронуть меня. Ты не реви.
Одной рукой он крепко сжал ее холодную, словно лягушка, ладонь, второй коснулся мокрой щеки, погладил. Ужели Страхолюд такой ласковый? Ужели он?..
– Обещал, будет твоя воля – вернешься в отчий дом. Ежели что случится за воротами… – Петр умолк ненадолго, – без меня увезут. Афоня все знает. Только ты…
Но ему не дали молвить слова, коих ждала Нютка.
Десятник велел выходить – незваные гости требовали человека из Рябинова острога.
Их было немного – ворогов, татей. Петр сразу счел: десяток, да посередине главарь. В алом кафтане с лисьим воротом, щеголь настоящий. Тому он успел поразиться, прежде чем признал его.
– Рад встрече, Петр Страхолюд? Вижу, рад. – Мужик в алом улыбался ему, будто лучшему другу.
Уж кого не думал встретить средь тех, кто осадил острог… В земле бы ему лежать, стыть в холодном ее чреве. Ах, ежели бы тогда, посреди ледяной протоки, пнул его без жалости да расшиб о лед!.. Не скалился бы этот молодчик в красном кафтане!
– Зачем срубы пожгли? – Петр встал супротив главаря.
Тот, невысокий, узкий в плечах, все ж глядел так, словно в имени богатырском черпал силушку. Иль силушку давали ему девять головорезов, что стояли по обеим сторонам от щуплого главаря?
– А чтобы вам правду-матку сразу открыть. Намеренья у нас серьезные.
– Так и скажи сразу, чего хотите. – Петр поправил пищаль, и головорезы сразу задвигались да наставили на него свои пищали и острые сабли.
– Милаха с синими глазищами живая? Не уморил? – Главарь так и насмехался над ним. – Я даж тосковал по ней. Веришь?
Петр сглотнул слюну. В груди загорелось рыжим, лютым пламенем. Ужели за девкой пришел? Быть такого не может, все шутки рассыпает впереди себя.
Дюк был не так прост. О нем, молодом да раннем, давно по землям сибирским ходили слухи. Промышлял соболя, лису, иного пушного зверя, таможне платил исправно, даже в гости к воеводе хаживал. А меж тем говаривали, Дюк у местных вогулов, самоедов да татар выменивает соболя на всякое – топоры, ножи, оружие, что строжайше запрещено. А еще шел слух, что через Дюка и его подельников идет торговля рабами в южные, кочевые земли, а оттуда текут бархат, парча и зелья, кои туманят разум.
Петр не единожды видал Дюка, но и слова ему не молвил, пути-дороги их не пересекались. Его, Петрово, дело маленькое: саблей махать да из пищали палить по воле государевой.
– Сбежал по дороге? – Петр решил вызнать самое важное.
Отправили в Верхотурье Дюка связанного, с изрядными синяками под ребрами. Как же он, довольный да гладкий, вновь оказался под стенами острога?
– А меня ж не поймать, не сковать цепями. Ужели не знал? Волюшку я люблю боле всего. – Он опять глумился, и кулаки Петровы сжимались. – Хватит о девках да о воле. Не для того здесь стоим.
Среди татей его раздался гул – заскучали во время их разговора и теперь кричали: «Скажи ему, Дюша».
