— Не виноват я! Я не помогал! Меня заставили!
Тогда один из угрюмо сидящих на полу мужиков поднимался и молча оттаскивал молодого от двери:
— Сиди. Меня, что ль, не заставили? Или вон его? Мне Зорин пригрозил: не пойдешь в отряд, дом сожгу. А у меня — ребята. Ты молодой, ни жены, ни детей не оставляешь горе мыкать. А туг… э-эх…
Их привезли утром, а в обед объявили приговор, оказавшийся общим для всех в этой камере: «Приговорить к высшей мере наказания через расстрел».
Все закобякинские теперь знали свою участь и молчаливо, подавленно ожидали исполнения приговора. К вечеру и молодой парень устал от слез и отчаяния, притих и молча наблюдал за дьяконом, который что-то писал на клочке бумаги огрызком карандаша.
— Ты, батя, молился бы лучше святым угодникам, — подал голос бородатый мужик из темного угла. — Пущай они тебя от смерти спасут.
— Недостоин я, грешный, такого чуда, — серьезно ответил отец Федор. — Смалодушничал.
— Это как то есть?
— Мало души проявил. Зачем служил молебен, коли он супротив души? В молитве у Бога всегда просил: «Дай, Господи, чтобы миру служил там, где ненависть…» А сам смалодушничал.
— Убьют ведь нас, отец…
— А и убьют! — встрял до сих пор молчавший мужик в лаптях. — А жить-то теперя лучшее? Чем так жить-то…
— А я жить хочу! — встрепенулся парень. — Хоть как, но чтобы жить! — И снова заплакал.
Отец Федор дотянулся и положил руку ему на голову.
— Ничего, ничего… Бог простит, определит, куда надо. — И добавил, помолчав: — Деток жалко — им здесь, в этом аду, оставаться.
Громко лязгнул замок.
— Выходи!
Солдаты с винтовками, одетые бедно и разномастно, по периметру окружили площадь. Арестованным приказали забраться в грузовик, туда же сели вооруженные военные.
Отец Федор твердым голосом читал отходную. Мужики молча крестились, иные плакали. Солдаты молчали.
Приехали к месту, где два перелеска разделял длинный, глубокий, заросший бурьяном овраг. Приказали построиться на краю. Солнце спряталось за лесом, оставив над синей кромкой отдельные алые полоски.
«Письмо не успел передать», — подумал дьякон и взглянул в небо. Последним, что увидел отец Федор в своей земной жизни, был трепещущий в вышине жаворонок.
Когда подъезжали к станции, совсем стемнело. Луна синевой отливала на дорогу, стоящий по одну сторону лес казался неприступной глухой стеной, и, когда от этой стены отделился и заспешил навстречу подводе невысокий сгорбленный человек, лошадь от неожиданности дернулась в сторону, и Кирьке с трудом удалось удержать ее.
— Ну! Не балуй!
Теперь уже человек приблизился, и Маша разглядела в свете луны, что это совсем старый дядька с бородой, с ружьем и палкой, к одному концу которой привязана убитая дичь — несколько уток.
— Доброго здоровьица! — поклонился мужичок. — На станцию, ребята?
— Садись, дед, — отозвался Митя. — Что же ты по темному-то бродишь?
— Думал, засветло управлюсь, — охотно отозвался старик. — Только не вышло. Страху натерпелся нынче, ребятки… Думал, ноги не унесу!
— Что так? Медведя повстречал?
— Кабы медведя… На медведя я хаживал, дорогой, когда вот как ты молодой был. Меня медведем не напужать.
— Что же?
— День бродил, а к вечеру, думал, напрямки, овражком к дороге выйти. Подхожу так, слышу — стреляют. Да не отдельные выстрелы, а сразу… залп. Что, думаю, творится хоть? Подкрался кустами и вижу — мужиков солдатики постреляли и в овраг скидывают. Затаился я, боязно шелохнуться. Один солдатик молоденький скрючился, скукожился и прямо на меня бежит, к кустам. С непривычки, видать, не при барышне сказать, что с ним сделалось. И сопли, и слюни… Ну, видать, пороху не нюхал, впервые это у него. Рыдает он, это, в кустах, а к нему старший подходит и давай отчитывать… Что, мол, ты бандитов пожалел, они, мол, наших не пожалели, весь Совет и сочувствующих власти, мол, поперебили в селе. Как они, мол, нас, так и мы их, куркулей закобякинских, дезертиров.
Я сидел и кустах и все это слушал. Что хоть, думаю, за банда, когда обычные вроде мужики, деревенские. Даже поп средь них. Дотемна в кустах и просидел… А как стемнело, я, начить…
Маша по все глаза смотрела на Митю. У того лицо стало каменное.
— Где это место, дед? Показывай!
— Да ты сдурел, что ли, парень? Не вздумай хоть! Кто ж ночью к мертвецам…
— Показывай! — заорал Митя.
— Дак вон за той горкой. Недалече. Тама сразу овраг. Кирька развернул лошадь, дед спрыгнул, сгреб свой скарб и торопливо засеменил прочь.
Маша в темноте нашла руку Мити. Он сжимал кулаки так, что Маша почувствовала — он и сам сейчас как этот кулак, весь сжат и напряжен. Лошадь довезла их до горки и встала как вкопанная. Как Кирька ни старался, не смог заставить ее сдвинуться с места.
Митя достал фонарь, топорик, веревку. Не говоря ни слова, шагнул в сторону оврага. Маша догнала его и пошла рядом. Они приблизились к краю оврага и заглянули вниз. Тела были набросаны в беспорядке. Свет керосинового фонаря выхватывал из тьмы чьи-то лапти, руки, головы. Наконец Маша увидела среди этого нагромождения черную рясу.
— Свети мне отсюда, — сказал парень и стал спускаться вниз.
