В вагоне произошло легкое движение. Как в детской игре «испорченный телефон» понеслось:
— В вагоне тифозные…
— Тиф, тиф…
— В вагоне везут тифозных больных…
Вагон разом зашевелился. Мешочная серая масса, которая минуту назад мирно спала, резалась в карты и бесконечно жевала, вдруг вздыбилась, задвигалась, схватила вещи и стала перемещаться к выходу, затаптывая чужие узлы. В вагоне началась паника.
Сосед, всю дорогу спавший на верхней полке, проснулся, послушал шум вагона, сполз и, прижимая кепку к животу, молча просочился мимо угрюмого вооруженного Алексея.
Вагон значительно поредел. На станции толпа новых пассажиров хлынула было в вагон, но их встретил зловещий предупредительный шепот:
— В вагоне тифозные!
Новых пассажиров как ветром сдуло. Показался беспокойный нижний сосед. Следом за ним шел измученный бессонницей, издерганный начальник поезда.
Он приблизился и заглянул в купе. Наткнувшись на колючий, напряженный взгляд Алексея, развел руками:
— Товарищ командир, жалуются… вот. Алексей расстегнул кобуру и выдернул наган.
— Мы никуда не уйдем, — тихо и внятно сказал он. — У меня назначение Реввоенсовета.
Возмущенные муж с женой притихли. Начальник поезда предложил обеспокоенной паре занять другие места. Когда они ушли, Алексей подхватил детей и перенес их в освободившееся, самое дальнее, купе. Разобрал узел с тряпками, устроил детям постель.
Сам вернулся к жене и уселся на лавке внизу, напротив нее.
— Человек на коне, — пробормотала Ася.
Алексей подумал, что она бредит, убрал почти высохший компресс с ее лба. Она открыла глаза.
— Человек на коне — это ты, — повторила она и вновь провалилась в тяжелый бредовый полусон.
Она пришла в себя оттого, что вагон перестал раскачиваться, и странные, неподходящие звуки проникали снаружи. Ася открыла глаза. Первой мыслью, посетившей ее, была мысль о смерти. Она умерла и находится в странном белом пространстве. Ее смущало небольшое оконце, закрытое ситцевой занавеской в мелкий цветочек, и голоса, доносящиеся оттуда, из сада. Да, за окном был сад. Ветер покачивал темные листья, среди которых прятались незнакомые круглые желтые плоды. «Я в раю», — осторожно подумала Ася и огляделась. Она лежала на широкой деревянной лавке. Рядом была еще одна такая же длинная и широкая лавка. Еще в комнате имелась деревянная кровать, убранная вышитыми подзорами. Сверху высилась горка убывающих по размеру подушек. Пол, стены и потолок были вымазаны белой глиной, в углу против иконы горела лампадка.
— Так то ж хозяйка твоя? — донеслось снаружи. — А я ж гадаю, чи сестра?
— Хозяин и хозяйка, — обстоятельно объяснял бойкий Марусин голосок. — А я у них в няньках. Мои все померли, а бабушка старая шибко, отдала меня в няньки. Ты, говорит, Маруся, слушайся хозяев и в люди выйдешь.
— То-то ж. Не забижають?
— Не… Августина добрая.
— А сам?
— Сам тоже добрый. Не ругается.
— Так шо ж ты, нянька, не бачишь, шо детина у тебя в бураки полизла?
За окном произошло движение. Асе стало любопытно, и она попыталась подняться. Прямо напротив нее на стене висело мутное зеркало в деревянной раме. Из зеркала на нее взирало незнакомое бледное, обритое наголо существо с отрастающей короткой щетиной волос, неожиданно большими глазами и ушами, стыдливо прижатыми к голове.
Боже, какой ужас!
Ася потрогала свою голову. Сомнений не оставалось: это бледное существо — она. Но она жива! Более того, она в каком-то доме, дом в саду, и все это ей не снится. Она отодвинула занавеску — на плетне висела перевернутая кверху дном крынка, а над плетнем качался головастый тяжелый подсолнух. Далеко вниз уходил огород, по которому, перепрыгивая через грядки, бежала Маруся. Там, среди метелок кукурузы, мелькала детская макушка. Рядом, под раскидистым деревом с ослепительно желтыми абрикосами, сидела худая бабка в платке, завязанном на лбу, и доила козу.
— Юлик, Юлик! — кричала горе-нянька в кукурузе. — Поди сюда!
Ася, пошатываясь, держась за стену, побрела к выходу. Оказавшись но дворе, зажмурилась от яркого солнца и опустилась на скамейку.
— От це добре! — воскликнула бабка, увидев Асю. — Сидай, побачь, як гарно!
Ася улыбнулась. Действительно — гарно. После долгой тяжелой болезни впервые выползти на солнышко, увидеть траву, новые места и близких людей.
— Пей! — Бабуля протянула Асе стакан с парным молоком. Ася неспешно потягивала молоко и слушала женщину.
— Твой-то усе воюет! Шоб сказилася тая война! — говорила бабка, собирая в миску круглые, красновато-желтые абрикосы. — То белые ж, то зеленые ж, а то Махно. Теперя же ж красные! И усим кушать треба. Дай, баба Ганна, курей, дай сало, дай горилки… Шоб у их повылазило.
— А где…
— Хто? Твой-то?
Ася кивнула.
— Да то ж носится. Лошадь вспенит, и то ж… Зеленых по лесам же ж шукають.
За плетнями на взгорке Ася увидела всадников. Они приближались к селу. Баба Ганна сделала ладошку козырьком.
— О! Це твой же ж и скаче, поди.
Вознесенский въехал во двор на коне. Спешился. Сдержанно улыбаясь, подошел к жене, подхватил на руки.
— На поправку пошла? Вот и молодец! Пойдем, покажу тебе сад.
