И он понес ее на руках, легкую как перышко — над бураками, над подсолнухами и кукурузой. Марусе наконец удалось догнать непоседу Юлика, и она потащила его с огорода. Алексей посадил Асю на траву и сам пристроился рядом. Увидев взрослых, мальчик вырвал руку и побежал.
— Тятя! — Он кинулся к Вознесенскому и обвил ручками его шею. Оттуда боязливо и недоверчиво ребенок посматривал на Асю.
— Это его баба Ганна научила, — немного виновато объяснил Алексей. — По-своему.
— Не узнал! — ахнула Ася. — Он меня не помнит!
— Да нет же, Асенька! Просто, пока ты болела, мы его к тебе не подпускали. Он привыкнет. Правда, Юлик?
И Вознесенский поднял мальчика высоко, затормошил. Мальчик заливисто засмеялся.
— У них тут совсем нет бань, можешь себе представить? — говорил Алексей, растапливая летнюю печку, устроенную прямо посреди двора. — Так я у бабы Ганны в сараюшке устроил помывочную. Хочешь взглянуть?
Вознесенский таскал ее по двору, все показывая, и она вместе с ним удивлялась, ахала и охала, пробовала абрикосы и крупные семечки подсолнечника. Вечером Вознесенский устроил баню — долго мылся в сараюшке сам, а потом, подхватив на руки, отнес туда Асю.
— Надеюсь, что сумею справиться сама, — сказала она, видя, что Вознесенский отнюдь не собирается уходить, а, притащив ведро с водой, намыливает пеньковую мочалку.
— Думаю, что какое-то время ты все же без меня не обойдешься. Подними руки.
Он легко стащил с нее ставшую неимоверно широкой рубашку, обнажив худые плечи и лопатки, полил из ковша и стал неторопливо тщательно намыливать. Он поворачивал ее, поливал водой, вновь намыливал, смывал. Наконец, завернув в полотняную простыню, поставил на лавку.
— Почему ты на меня так смотришь?
— Давно не видела.
— И все же?
— Сын меня не узнал. Муж крутит как неодушевленный предмет. Мне грустно…
— Вон оно что…
Вознесенский приблизил лицо, потерся щекой о ее щеку. Потом подхватил на руки, вынес из банного закутка, Они оказались в сенном сарае, где в углу, в своем загоне, стояла коза. Вознесенский огляделся и… уложил свой сверток на ворох душистой травы.
— Что ты собираешься делать, Вознесенский?
— Комиссар Вознесенский собирается доказать своей жене, что она для него не бездушный предмет!
— Я пошутила! — поспешно заверила Ася, завернутая как кокон, не чувствуя никакого расположения к тому, на что намекал Алексей. — А ты разве комиссар? Это новая должность?
— Вот именно, — говорил он, разматывая простыню, — не отвлекай меня на посторонние разговоры.
Они обнимались, а коза неодобрительно смотрела на них из своего угла. Его руки были сильными и уверенными, и под их настойчивыми прикосновениями Ася начинала ощущать себя иначе. Она оживала, она томилась, она хотела большего. Она обхватила его руками, а затем и ногами. Они оба зарылись в сено. Оно было душистым, мягким, немного колючим, запах пьянил.
— Теперь тебе не грустно?
— Уже не грустно, но еще не весело…
— Ах так? Ну, держись…
Когда они наконец выбрались из сарая, стояла тихая южная ночь. Звезды висели низко, мерцали и переливались. Белые хатки отбрасывали синие тени. Спелой дыней покоилась средь веток луна. И стояла такая тишь, что звенело в ушах.
Они стояли под абрикосовым деревом, завернутые в одну простыню.
— Знаешь, — сказал Вознесенский, — иногда мне кажется, что жизнь — это жестокая игра. А иногда, что она — прекрасная сказка.
— Да! — отозвалась Ася. — Именно так, как ты сказал — одновременно: и жестокая игра, и прекрасная сказка. Как это верно…
— Знаешь, почему меня назначили комиссаром?
— Почему же?
— Я умею убедительно говорить.
— Ах ты, хвастун!
Вместе с силами после тяжелой болезни к Асе стремительно возвращался интерес к жизни. Она вдохновенно занялась обустройством своего гнезда — без устали стирала, крахмалила и разглаживала тяжеленным чугунным утюгом занавески, белье, салфетки и скатерки. Она усадила Марусю чистить кастрюльки бабы Ганны, выбелила хату и добела выскоблила лавочку у порога и крыльцо. Каждый день Ася заставляла Марусю выметать хозяйкин двор и собирать нападавшие яблоки. Яблоки мелко резали и выкладывали сушить под навесом. Но больше всего юная нянька сопротивлялась Асиной страсти к личной гигиене и чистоте. Это постоянное плетение тугих кос, мытье рук с мылом по сто раз в день! Маруся изнывала от неукоснительных требований Августины и норовила улизнуть побегать с деревенскими ребятишками. Но Ася была неумолима. Она приучала девочку красиво есть, правильно говорить да еще ежедневно усаживала за стол, обучая чтению и письму.
— Не хочу-у… — ныла Маруся, слезы капали на листок, размазывая чернила.
— Учись, Маруся, без этого нельзя, — спокойно возражала Ася. — Я уже большая, а тоже учусь.
— Ты не учишься. Ты все умеешь!
— А вот учусь! У бабы Ганны учусь козу доить, галушки делать и мамалыгу, хату мазать я тоже не умела, пришлось научиться. Шить учусь. А как же иначе?
— Ты, пожалуй, слишком строга с ней, — как-то раз вступился Алексей. — Она ведь еще совсем девчонка.
— Со мной тоже никто не сюсюкал, — возразила Ася. — И никто ей сладкой жизни не приготовит. Она должна все уметь.
