— Не стыдно так со старой женщиной? — не сдержалась Ася. — Забирайте, что найдете, и уходите. Золота у нас нет — хозяйка все пожертвовала на нужды военного госпиталя, что тут размещался.
— Ну, выносите, выносите покойничка-то, — поторопил один из грабителей. — Некогда тут с вами…
После похорон они вернулись в разоренное гнездо. Обе горки были пусты. В столовой валялись осколки синего с позолотой сливочника из того самого сервиза, который всегда стоял на чайном столе Софьи Аркадьевны. Увидев эти осколки, Ася опустилась на пол и заплакала горько, безутешно. Вместе с сервизом николаевского фарфора пропали ее мечты о красивом доме. В один день она потеряла только что обретенную бабушку и дом, о котором грезила всегда. Оставаться здесь было опасно. Нужно было что-то решать.
Вид разоренного господского дома особенно подействовал на старую Саввишну. Из деятельной, энергичной ключницы она в один миг превратилась в тень. Ася еще копошилась, перетаскивая оставшиеся вещи в домик управляющего, а Саввишна с безразличием двигалась по дому, изредка тяжело вздыхая и качая головой.
Приехал сосед и рассказал, что недалеко от его имения крестьяне подожгли господский дом. Сам он задумал ехать за границу и Асе советовал позаботиться о себе.
С тяжелым сердцем она собирала вещи свои и ребенка. Что ждет их в дороге? Как доберутся они до Любима в смутное время, когда все куда-то едут и бегут? Решено было, что Маруся поедет с ними в качестве няньки Юлиана.
— Ты, Тина, не бросай девку, — просила Саввишна. — Выведи ее в люди. Стара я для нее, да и сил вовсе не осталось.
И только когда сборы были закончены и сторож-дворник привел подводу и стал перетаскивать на нее поклажу, Саввишна поманила Асю в дом и повела за собой в холодную, где за сундуком был устроен тайник.
— Не все барыня госпиталю-то отдала, — сказала ключница и достала небольшую шкатулку резного дерева. Внутри шкатулки лежали несколько золотых вещиц — булавка с зеленым камнем, золотой, на цепочке крестик, несколько колец и брошь из рубинов. — Возьми. Свое-то хозяйка отдала на госпиталь, а бабкино не посмела. Пригодится.
— Не беспокойся, Саввишна, за Марусю. Все будет хорошо. Приедет Алексей, мы вернемся.
— Дай-то Бог…
Ася обняла ключницу, к которой привязалась за эти два года как к родной.
Рано утром они были на станции, где едва втиснулись в поезд, направляющийся на Москву.
Ася не была в Любиме два года, а казалось, что десять лет. В городе появились новые лица, новые настроения. Какие-то иностранные военные, Ася позже узнала, что это солдаты-румыны; фронтовики, многие из которых были теперь инвалидами; незнакомые парни в кожаных тужурках; рабочие, строящие за городом железную дорогу. Над зданиями земства и Думы развевались красные флаги.
Подруги отправились навестить Соню Круглову. На Обноре у мельницы все так же бабы полоскали белье, скрипел под тяжестью подводы наплавной мост. По мосту шла одетая в тряпье нищенка с ребенком на руках. Нищенка ступала по самому краю моста, но натекающая под тяжестью подводы вода мочила ей ноги в лаптях.
— Нищих стало больше, — сказала Маша. — Только вот подают им теперь мало — карточки ввели, голодно. В городе создали ревком, больно грозное название. Так вот этот ревком ходит по домам и забирает все, что найдет, — зерно, оружие.
— У вас были?
— У нас ничего не взяли, а вот у Кругловых — конечно. Тут вообще, Инночка, такое творится… Арестовали кучу народу, все больше из бывших дворян, купцов, офицеров, вернувшихся с фронта. Говорят, этот ревком раскрыл заговор.
— Заговор? Кто же зачинщик?
— По слухам, один из бывших офицеров. Тебе его фамилия ни о чем не скажет, у него якобы нашли список заговорщиков и план мятежа. Так вот среди заговорщиков — купец Карыгин, ну и, конечно, полно офицеров. Есть Володины однокашники.
— Карыгин — в заговоре?
— Не только он, там еще много народу оказалось из бывшего земства, из разных партий — эсеры, кадеты, меньшевики. Ты не представляешь, что тут творилось! В уездной газетке писали, что…
— Гляди-ка, что это там?
Возле чайной толпился народ, двери были распахнуты настежь. Девушки вернулись на площадь, подошли.
— Что тут? — спросила Маша у бабы с коромыслом, в котором плавали поверх воды два ровных деревянных кружка — чтобы вода не расплескалась.
— Дак чайную у Круглова отнимают.
— Кто отнимает?
— Дак ясно кто — большевики.
В распахнутые двери чайной было видно все, что там происходит. Отец Сони, Данила Фролович Круглое, стоял у прилавка своей чайной, сложив на груди тяжелые руки, и исподлобья угрюмо наблюдал за происходящим. Двое парней вытаскивали из подсобных помещений посуду, утварь, продукты.
Мужчина в кожаной куртке диктовал сидящей у стола девушке в красной косынке:
— Миски фаянсовые, двадцать штук. Бочонок вологодского масла, одна штука. Кружки пивные, глиняные, двадцать штук. Столы дубовые, пять штук. Лавки дубовые же, десять штук.
— Давай, давай, Ленька! Может, с моего добра-то богаче станешь, — не сдержался Данила Фролович.
Кожаный невозмутимо продолжал диктовать:
