Но это не все. Убить, оказывается, мало. Побросали расстрелянных, повешенных и раненых в погреба, загнали туда и чудом уцелевших, налили бензину, подожгли и закрыли крышки. Как же люди кричали, как плакали и молили выпустить! Особенно дети!
За что так, сыночки? Ведь горели-то дети, старики да бабы! Они-то что за грозное войско?!
– Полгода прожила я в норе. Думала, о нас забыли. Так нет же, вчера опять прикатили. Так перепахали взрывами остатки деревни, что от Большого Дуба и следа не осталось, – закончила Надежда Тимофеевна,
Потух костер. Остыла каша. Не дымились самокрутки.
Громов поднялся. Губы дергались.
– Клянемся! – сказал он. – На этих погребах клянемся! Тебе, мать, клянемся! Ванюше!!! – Его голос сорвался. – Всех передушим! Вот этими руками.
Десять танков самым малым ходом ползли по оврагу. Капитан Маралов был в первом. Местами стены оврага сходились так близко, что танку не протиснуться. Тогда комбат подавал назад и бросал тридцатьчетверку с разгону – так он стесывал края и мало-помалу продвигался вперед. Овраг петлял, забирал куда-то в сторону, но теперь иного выхода не было, кроме как утешаться тем, что чем дальше от деревни, тем меньше шансов быть обнаруженными.
Наконец овраг кончился и показалась узенькая речонка. Танкисты облегченно вздохнули: заметь их немецкий самолет, тот овраг стал бы братской могилой.
Осмотрелись. Деревенька километрах в трех справа. Местность открытая, правда, холмистая. Но вот последний километр – ровное как стол поле.
– До поля идем лощинами, – говорил Маралов. – А потом бросок! Маневрировать, менять скорость и ни в коем случае не подставлять борта. Огонь вести с остановок, прицельно, иначе их не достать. По машинам!
Вот и кромка поля. Маралов достал бинокль.
«Зашли с фланга, это хорошо, – думал он. – А вот то, что не заметил полтора десятка “пантер”, – это плохо. Ага, завтракают! Самое время подбросить горяченького».
– Ракеты! – крикнул он. – Две красные!
Начало атаки было удачным. Танки Маралова прорвались к окраине деревни, подожгли несколько «пантер» и уже разворачивались, чтобы зайти в тыл закопанным «фердинандам», но немцы вызвали авиацию.
– Маневрировать! – кричал Маралов. – Маневрировать!
Тридцатьчетверки бросались в стороны, тормозили, снова набирали ход. А за ними гонялись «мессеры», гонялись безнаказанно, прямо-таки как летом сорок первого.
– Что ж это такое?! – недоумевал Маралов. – Наши-то где? Неужто на весь фронт ни одного истребителя?
Он связался с командиром полка и доложил, что песет большие потери от авиации противника.
– Вижу, – ответил комполка. – Действуете правильно. На подходе «лавочкины».
Ревели моторы, скрежетали гусеницы, искрилась от снарядов броня, факелами вспыхивали танки.
«Хрен с ними, с коробками. Главное, экипажи целы», – подумал Маралов, заметив, что из подбитой тридцатьчетверки выскочили люди.
Один танкист горел, двое на бегу его тушили, а четвертый еле двигался, припадая на раненую ногу. И тут из-за бугра метнулась девичья фигурка. Санинструктор! Девушка подбежала к раненому, уложила на землю, перевязала и взвалила на себя. Не успела она сделать и трех шагов, как из немецкого танка резанул пулемет. Девушка споткнулась и рухнула наземь.
– Ах ты гад! Девчонок бить?!
Маралов развернул башню и в упор всадил бронебойный снаряд в плюющую огнем «пантеру». Та дернулась, замерла, а потом как-то странно подпрыгнула.
– Порядок. Рванул боезапас. Так тебе и надо!
Но по тому месту, где лежала девушка, бил пулемет другого танка.
– Механик, – свистящим голосом сказал Маралов, – видишь девчонку?
– Вижу.
– Надо на нее наехать. Не раздавить, а наехать. Нужно, чтобы она оказалась между гусеницами.
– Понял.
Тридцатьчетверка развернулась и пошла прямо на раненого танкиста и санинструктора. Когда танк замер прямо над ними, открылся десантный люк, и их втащили внутрь.
– Эх ты, разиня, – ворчал Маралов. – Куда задело-то?
– В бедро, – сквозь зубы ответила девушка.
– Дай-ка перевяжу. А то кровищи из тебя… Всю машину перемазала. Вот так. Терпимо?
– Нормально.
– Придется потерпеть. Из боя не выхожу. Огрызаются, гады. Надо врезать по зубам, как говорит один мой друг, этим… как его… антрекотом.
– Апперкотом, – слабо улыбнулась девушка.
– Точно, апперкотом! А ты откуда знаешь?
– Так ведь ваш друг – мой муж.
– Вот это да-а… Выходит, ты Маша?
– Маша. А вы – Маралов.
– Так точно, капитан Маралов. А как узнала?
– Вас… нельзя не узнать. Виктор много рассказывал. Вы же ему жизнь спасли. Он вас ищет.
Маралов посмотрел на быстро краснеющий бинт, на теряющее цвет лицо девушки, по-громовски стукнул кулаком по броне и открытым текстом рубанул в эфир:
– Выхожу из боя. Командир первой роты, принимай командование батальоном.
Вздымая пыль, танк Маралова мчался навстречу наступающим колоннам. Маралов высунулся из люка, сорвал шлем и орал безгубым ртом, спрашивая, где ближайший медсанбат. Его не слышали, но приветственно махали руками. А на дне танка в луже крови лежала младший сержант Орешникова, из которой капля по капле уходила жизнь.
