– А теперь победит пенициллин, – подхватила Зинаида Виссарионовна.
– Английский! – после небольшой паузы добавил Флори.
– Да хоть эскимосский, – крякнул Дроздов, – лишь бы подальше отогнать эту безглазую старуху.
Битва, которая началась наутро, проходила в полной тишине, под сдержанное звяканье шприцев и ампул. Ради чистоты эксперимента английская и русская бригады не общались друг с другом и результатами не обменивались, но по косвенным данным можно было судить и о победах, и о поражениях. Если из двенадцатой палаты на полном ходу неслась каталка в конец коридора, где находилась операционная, всем было ясно, что возникли осложнения. Ну а если профессор Флори появлялся небритым и в несвежем халате, все прятали глаза – не было более верного признака, что дела идут совсем плохо.
О ситуации в семнадцатой судили по Настиным глазам: если зареванные – больным хуже, если сияют голубизной – пошли на поправку.
К исходу первой недели врачи и медсестры валились с ног, зато за дверью семнадцатой и двенадцатой все чаще слышалась какая-то не госпитальная возня, доносился смех, с кухни начали носить остро пахнущие блюда. А однажды появился плотник и отодрал наглухо заколоченные окна – больным захотелось свежего воздуха.
Но самая большая сенсация произошла на рассвете тринадцатого дня. В углах стоящего в коридоре дивана прикорнули Зинаида Виссарионовна и Флори. Повалилась на столик и дежурившая в ту ночь Настя. И вдруг все трое как по команде проснулись. Чтобы не закричать, Настя зажала рот ладошкой. Флори щипал себя за щеку, думая, что еще спит. А Зинаида Виссарионовна плакала. Достал платок и невозмутимый Флори.
Им бы вскочить, бежать, но ноги не держали. А прямо на них двигалось полосатое привидение. Неуверенно, держась за стену, но двигалось, причем не по воздуху, а по красной ковровой дорожке. Около дивана привидение замерло, откашлялось и хрипловато попросило:
– Попить бы. Чайку, а? Так захотелось, что хоть вой.
Грохнула табуретка, и Настя взлетела как на крыльях.
– Игорь! Игоречек! Ты встал! Сам? Не может быть!
Игорь пожал плечами – чего, мол, особенного – и присел на диванный валик. Зинаида Виссарионовна как-то по-девчоночьи уткнулась в его острое плечо и заголосила пуще прежнего. Флори что-то говорил по-английски, размахивая руками, взволнованно бегал вокруг столика, а потом вдруг замер и приложил к губам палец.
– Тсс-сш! – зашипел он.
Послышался слабый скрип – и в противоположном конце коридора приоткрылась белая дверь. Кто-то воровато выглянул и, неловко переставляя костыли, двинулся к дивану. Надо было видеть реакцию сдержанного джентльмена! Флори подпрыгнул чуть ли не до потолка, как-то странно взбрыкнул, издал гортанный клич и бросился к полосатой фигуре, вывалившейся из двенадцатой палаты.
– Виктория! – кричал он. – Побэ-э-да! Ура-а-а!
Потом Флори кинулся к дивану, подхватил Зинаиду Виссарионовну и закружил ее по коридору. Где-то хлопали двери, откуда-то бежали люди в белых халатах, они обнимались, целовались, поздравляли друг друга. А на диване, критически поглядывая на всю эту суетню, сидели два русских солдата в полосатых пижамах. Они еще не поняли, что вернулись с того света, что с них началась эра пенициллина – живой воды из плесени, которая вернет жизнь многим миллионам людей в самых разных уголках планеты.
– Браток, ты из семнадцатой? – спросило привидение на костылях.
– А ты из двенадцатой?
– Так точно.
– Чего вскочил-то?
– Попить бы. Так чаю захотелось, ну прямо невтерпеж!
– С лимончиком?
– Хорошо бы! Как догадался?
– Так я тоже приволокся за чаем. А они… Чего это они, а? – кивнул Игорь на возбужденных врачей.
– Радуются. Видно, не очень-то верили в свое лекарство.
– Эк, загнул! В лекарство они верили. Мы могли подвести.
– Это точно. Особенно я. И как это я поднялся?! Ведь на мне живого места нет. А вообще-то здорово что мы пришли сюда вместе. Значит, ничья, значит, победила дружба.
– В каком смысле?
– Англичане говорили, что их пенициллин лучше и двенадцатая поправится быстрее, чем семнадцатая. А мы – в одно время, день в день.
– Минута в минуту! Знаешь, мне что-то расхотелось пить, – поднялся Игорь. – Пойду посмотрю, как там наши.
– Я тоже побреду в свою палату. Надо будить остальных – им тоже пора в строй. Разлеживаться некогда, конца войны еще не видно.
Опять этот сон! Опять налитые свинцом ноги, ставшие ватными руки, перехвативший горло крик. Снаряд все ближе! Он летит именно в ту воронку, на дне которой схоронился Громов. Надо выскакивать, надо бежать. Но совсем нет сил. Обычно Виктор просыпался за мгновение до того, как в воронку вонзался снаряд, на этот раз растормошили гораздо раньше.
– Товарищ капитан! – трясли его за плечо. – Проснитесь, товарищ капитан!
– А? Что? Куда? – вынырнул он из выматывающего душу сна.
– Вас вызывает генерал, – доложил посыльный. – Немедленно.
– Есть, – привычно подтянулся Громов. – Сейчас буду.
