— Ты где таких слов умных набрался, «носорожек»? – равнодушным голосом интересуюсь я. – Какой суд, какой адвокат? Ты про введение чрезвычайного положения по телевизору слышал? Все, кончились игры с адвокатами и «отмазками» за большие «бабки», теперь тут правосудие прифронтовой полосы. Короче, по законам военного времени, за бандитизм и попытку убийства сотрудников правоохранительных органов, находящихся при исполнении, приговариваю вас к высшей мере наказания – расстрелу. Приговор обжалованию не подлежит и будет приведен в исполнение на месте.
После этих слов взвыли уже несколько голосов, а пытавшийся мне что–то доказать про суд и адвокатов главарь, вытаращив глаза, безмолвно, словно выброшенная на берег рыба, шевелил губами, явно пытаясь что–то сказать, но не находя в себе сил.
— Хорош рыдать! – грубо рявкаю я. – Жили как последнее дерьмо, так хоть умереть постарайтесь, как мужчины!
Удивительно, но – помогло. Кавказцы в этом плане, к сожалению, частенько оказываются крепче наших. Понятное дело, что кроме бравады и любви к понтам и дешевым эффектам за этим нет ничего, но способные в последнюю секунду «рвануть на груди тельняшку» среди них встречаются, увы, чаще. Другое воспитание. У них в горах все на виду, каждый поступок замечается и оценивается десятками людей. Любой упоротый «косяк» может навлечь позор не только на провинившегося, но и на весь его род. Этому меня еще в первую кампанию мудрый пожилой «особист» учил. Мол, если хочешь «расколоть» чеченца – «коли» его один на один, без свидетелей. Тогда все получится, если умеешь. А вот если при этом будет присутствовать хотя бы один свидетель из местных – все, можно и не начинать. Скорее всего сдохнет твой пленный, но ничего не скажет. Вот и получается, что горцы чтут поговорку: «На миру и смерть красна» куда лучше многих русских, чьи предки ее выдумали. Бывают, конечно, и исключения, вроде того же «абрека» из Красногорска, ну так тот скорее на публику играл, чтоб пожалели и отпустили. Эти же прекрасно понимают, что отпускать их никто не собирается.
Словом, встретили бандиты свою смерть вполне достойно, по–мужски, без воплей, мольбы и рыданий. Все нам легче. Стрелять в угрюмо смотрящего на тебя врага всегда проще, чем в заливающееся слезами и соплями, валяющееся перед тобой на коленках чмо.
— Командир, вы их что, того? – театральным шепотом спрашивает сержант Сашка, глядя на меня округлившимися от испуга глазами, когда наша троица возвращается к грузовикам.
— А что было делать, Саша? – угрюмо интересуюсь у него я. – «Понять и простить»? А потом чаем с плюшками напоить и отпустить на все четыре стороны, чтоб дальше шакалили, только жертву выбирали послабее?
— Не, – трясет головой тот, – я понимаю все. Но как–то оно…
— Вот поэтому вы тут стояли, а мы там стреляли, что «как–то оно»… – сплевываю я. – Не нужно вам, ребятишки, в этой грязи мазаться. Жить вам с этим потом ой как сложно будет.
— А вам? – Вопрос явно без подвоха, просто вырвалось у парня.
— А мы уже привыкли, – снова сплевываю я.
М-да, вроде все правильно я Саньке сказал. И в правоте своих слов уверен абсолютно. Отпусти мы их, ничем хорошим это не закончилось бы. Эти абреки действительно просто стали бы осторожнее и начали нападать только на тех, кто точно сопротивления оказать не сможет. Да еще и всю свою злость за пережитые страх и унижение на этих бедолагах сорвали. Так что, постреляв их, мы кому–то большое одолжение сделали, а то и жизнь спасли. Все верно… Вот только почему так на душе паскудно?
— Ладно, по машинам! Нас сюда не только стрелять прислали, нужно еще и патронов набрать. Чувствую, пригодятся они нам скоро, очень пригодятся.
Несмотря на все уговоры складских, выехали мы еще затемно, едва–едва передохнув после погрузки боеприпасов. С одной стороны, может, и зря я так тороплюсь, вполне можно было посидеть в тепле, чаи погонять. С другой – не сидится мне на месте, будто свербит что–то внутри, подгоняет. Предчувствия – штука странная и не всегда надежная, но я своим на Кавказе научился доверять. Бывало, что при полном спокойствии вокруг, вдруг, ни с того ни с сего противно, словно воспалившийся зуб, начинало что–то ныть и дергать внутри. Умные люди к таким проявлениям «чуйки», как своей, так и кого–то из товарищей, всегда относятся с пониманием. Права старая армейская мудрость: «Лучше перебдеть…» Порой полезнее лишний крюк по горам дать, особого вреда от этого не будет, чем в организованную излишне информированными о наших маршрутах боевиками засаду влететь. Вот и сейчас меня похожее предчувствие гложет. Что–то неладно. Не знаю, что именно, не знаю где, но дело плохо. В этом я уверен.
