«После того, как г-н министр закончил свои соображения, Сталин обратился к Молотову с вопросом, кто из них обоих должен отвечать. Г-н Молотов заметил, что хочет оставить это за г-ном Сталиным, потому что тот, безусловно, сделает это лучше». Тогда слово взял вождь. Он говорил для истории, для будущего, поэтому мог вольно обращаться с фактами: «Основным элементом советской внешней политики всегда было убеждение в возможности сотрудничества между Германией и Советским Союзом. Еще в начальный период, когда большевики пришли к власти, мир упрекал большевиков в том, что они являются платными агентами Германии. Рапалльский договор также был заключен большевиками. В нем содержались все предпосылки для расширения и углубления взаимовыгодных отношений. Когда национал-социалистическое правительство пришло к власти в Германии, отношения ухудшились, так как немецкое правительство видело необходимость отдать приоритет внутриполитическим соображениям. По прошествии некоторого времени этот вопрос исчерпал себя, и немецкое правительство проявило добрую волю к улучшению отношений с Советским Союзом. Советское правительство немедленно заявило о своей готовности к этому. Если вообще можно говорить о вине за ухудшение отношений, то необходимо констатировать, что Советское правительство в своей исторической концепции никогда не исключало возможности добрых отношений с Германией. Именно поэтому Советское правительство и сейчас с чистой совестью приступило к возобновлению сотрудничества с Германией. Это сотрудничество представляет собой такую силу, что перед ней должны отступить все другие комбинации. Если германское правительство разделяет эту точку зрения и будет действовать согласно высказанным соображениям г-на министра иностранных дел, то тем самым созданы все предпосылки для хорошего и дружественного сотрудничества».
Так деликатно подправлялась история советско-германских отношений 1930-х годов, из которой убирались все острые и неприятные моменты. Примерно это же попытался сделать Риббентроп во время прошлого приезда в Москву в преамбуле к пакту о ненападении, которую Сталин тогда отверг из-за ее излишней риторичности. После войны историю снова будут подправлять, но уже заостряя внимание на конфронтации и поиске виноватых.
«Что же касается отношений Советского правительства к английскому комплексу вопросов, — продолжал Сталин, — то он хотел бы заметить, что Советское правительство никогда не имело симпатий к Англии. Необходимо лишь заглянуть в труды Ленина и его учеников [чего Риббентроп явно не делал. —
Разговор о пограничных и территориальных вопросах оказался трудным, но результативным. «Обсуждение происходило в весьма дружественной атмосфере, — бесстрастно фиксировал Хильгер. — Обе стороны отстаивали свои позиции, но в это же время в менее существенных пунктах были достигнуты компромиссные решения». Сталин предложил Гитлеру крупный обмен территориями с тем, чтобы все этнические поляки оказались по одну сторону границы. «Оба государства из-за различия своих систем каждое бы принимало различные решения на попадающих в их распоряжение польских территориях. Германия, очевидно, создала бы вдоль Вислы протекторат или что-либо ему подобное, в то время как Советское правительство пошло бы по пути создания автономной польской советской социалистической республики. Неизбежным следствием было бы, что поляки, согласно их традиционному стремлению к воссоединению и к восстановлению самостоятельного польского государства, попытались бы сеять вражду между Германией и Советским Союзом. […] Из этих соображений он, Сталин, пришел к убеждению, что было бы лучше оставить в одних руках, именно в руках немецких, территории, этнографически принадлежащие Польше. Там Германия могла бы действовать по собственному желанию. Это было бы очень полезно с позиции длительных, добрых немецко-советских отношений».
