Трибунал войдет в историю как образцовый пример того, как, взывая к доселе неведомым понятиям права и духу справедливости, можно обойти стороной кардинальные проблемы двадцати пяти важнейших лет человеческой истории.
Если корни наших бед лежат в Версальском договоре — а они там лежат, — какова была истинная цель того, чтобы предотвратить дискуссию о договоре, который разумные люди, даже из числа его авторов, характеризовали как источник будущих бед, о котором наиболее дальновидные говорили, что его ошибки породят новую мировую войну?
Я отдал более двадцати лет жизни уничтожению этого зла, а в результате иностранные государственные деятели, знавшие об этом, сегодня заявляют в показаниях, что не верили мне. Им следовало бы написать, что в интересах своих стран они не были готовы поверить мне. Я несу ответственность за ведение внешней политики, определявшейся другим человеком. Однако я точно знаю, что она никогда не имела отношения к планам мирового господства, но лишь к ликвидации последствий Версаля и к продовольственным проблемам германского народа.
Если я отрицаю, что германская внешняя политика планировала или готовила агрессивную войну, то не для самооправдания. Справедливость этого доказывается мощью, которую мы нарастили в ходе Второй мировой войны, и тем, насколько мы были слабы в ее начале.
История поверит моим словам, что мы бы приготовились к агрессивной войне неизмеримо лучше, если бы действительно затевали ее. Мы лишь намеревались позаботиться о своих элементарных жизненных потребностях, так же, как Англия блюдет свои интересы на принадлежащей ей одной пятой мира, как Соединенные Штаты владеют целым континентом, как Россия имеет под своей гегемонией самую большую часть суши. Единственное различие между политикой этих стран и нашей только в том, что мы требовали клочки земли вроде Данцига и „коридора“, отобранные у нас вопреки всем правам, а другие державы привыкли мыслить в масштабах континентов.
До провозглашения Хартии настоящего Трибунала державы, подписавшие Лондонское соглашение [о преследовании военных преступников. —
В 1939 году начать войну явно не считалось международным преступлением против мира, иначе я не могу объяснить телеграмму Сталина по окончании польской кампании, в которой говорилось (цитирую): „Дружба Германии и Советского Союза, скрепленная совместно пролитой ими кровью, имеет все основания быть длительной и прочной“[98].
Хочу подчеркнуть, выделить тот факт, что в то время даже я горячо желал этой дружбы. Сегодня от нее осталась лишь первоочередная проблема для Европы и всего мира: будет ли Азия господствовать над Европой, или западные державы смогут остановить и отбросить назад влияние Советов на Эльбе, на побережье Адриатики, в Дарданеллах? То есть, говоря практически, сегодня Великобритания и Соединенные Штаты стоят перед той же дилеммой, перед которой стояла Германия, когда я вел переговоры с Россией. Ради моей страны я всем сердцем надеюсь, что в итоге они окажутся более удачливыми.
Что же на деле было доказано этим процессом относительно преступного характера германской внешней политики? Что из более чем 300 документов, представленных защитой, 150 были отвергнуты без убедительных оснований. Что защита не получила доступа к вражеским и даже к германским документам. Что дружеский намек Черчилля мне о том, что Германия будет уничтожена, если станет слишком сильной, объявлен не относящимся к делу при оценке германской внешней политики. Революция не становится более понятной, если ее рассматривать с точки зрения заговора.
Судьба сделала меня одним из участников этой революции. Я поражен чудовищными преступлениями, которые стали известны мне здесь и которые порочат революцию. Но я не могу оценивать их все по пуританским стандартам, особенно после того, как увидел, что враг, несмотря на полную победу, не мог и не хотел предотвратить еще более масштабные зверства.
Каждый может оценивать теорию заговора как ему угодно, но с точки зрения критически мыслящего наблюдателя это лишь паллиативное решение. Любой, кто занимал видное положение в Третьем рейхе, знает, что это просто фальсификация истории, и автор Хартии настоящего Трибунала лишь показал своим изобретением, из какой почвы вырос его образ мыслей.
