Заявление правительства Третьего рейха имело подчеркнуто общий и дипломатический характер: оно акцентировало внимание на оборонительной сущности соглашения и на его направленности против Коминтерна как организации, не упоминая СССР (как известно, советское правительство уверяло весь мир, что Коминтерн совершенно не зависит от него). В заявлении японского правительства, более конкретном и на сей раз более агрессивном, говорилось о Седьмом конгрессе Коминтерна и гражданской войне в Испании, о китайских коммунистических армиях как угрозе Японии и о совместном сопротивлении коммунизму; за этим, однако, следовали разъяснения, что пакт не направлен против какой-либо третьей страны, то есть СССР{35}.
Несомненной дипломатической ошибкой было упоминание секретных соглашений, наличие которых в заявлении категорически отрицалось, хотя о их существовании знали заинтересованные лица и не переставала твердить иностранная пресса. Заявления снова показали разность подходов и намерений сторон: Япония подчеркивала политический характер соглашения, Германия — идеологический. «Смыслом и целью пакта были совместные меры по отражению коммунизма»{36}, — суммировал позже сам Риббентроп.
Дальнейшие действия Берлина были направлены на расширение Антикоминтерновского пакта за счет привлечения третьих стран, что соответствовало замыслу лидеров Рейха, преследовавших не только абстрактные идеологические, но и конкретные политические цели. В тюремной камере Риббентроп писал: «Адольф Гитлер рассматривал противоречие между национал-социализмом и коммунизмом как один из решающих факторов своей политики. Поэтому следовало проверить, каким способом можно найти путь к тому, чтобы привлечь и другие страны к противодействию коммунистическим стремлениям. […] Пакт возник из сознания, что только созданный на длительный срок общий оборонительный фронт всех здоровых государств мог положить конец угрожающей всему миру опасности. Поэтому я выражал тогда надежду на то, что остальные культурные государства тоже осознают необходимость своего объединения против деятельности Коммунистического Интернационала и пожелают присоединиться к данному соглашению»{37}.
Восьмого и 12 августа 1936 года Риббентроп встретился в Берлине со статс-секретарем МИД Польши Яном Шембеком, представлявшим ее на Олимпийских играх. Лейтмотивом бесед было совместное противостояние коммунистической угрозе, но на гостя это, похоже, не произвело впечатления. Риббентроп не сдавался и в конце августа отправил Раумера в Варшаву для дальнейших зондажей. 1 сентября его принял руководитель советского реферата Восточного отдела Станислав Забелло, внимательно выслушал, но ничего определенного не сказал.
Девятого ноября 1937 года польский министр иностранных дел Юзеф Бек разослал дипломатическим миссиям за границей в качестве руководства к действию следующие разъяснения: «До сих пор Польше не делали никаких предложений о присоединении к итало-германо-японскому протоколу (антикоминтерновскому пакту). Во всяком случае Польша не может стать участником этого протокола ввиду особенности ее положения как соседа СССР, а также ее принципиальных возражений против формирования любого блока»{38}. С осени 1938 года такие предложения делались уже официально, но неизменно отвергались Польшей, хотя на VII конгрессе Коминтерна она тоже подверглась осуждению как агрессивная и фашистская держава. Европейские сателлиты Третьего рейха будут присоединяться к пакту один за другим, лишь когда утратят политическую самостоятельность.
Риббентроп всерьез подумывал о привлечении к соглашению Чан Кайши: в ноябре 1935 года он интересовался у Осима возможной реакцией Токио, но отклика и понимания не встретил. Япония окончательно разочаровалась в перспективах сотрудничества с гоминьдановским режимом, видевшим в ней главного врага и готовым принимать помощь против нее из любых рук. Коммунистов — что своих, что чужих — китайский диктатор страшился меньше, чем Японской империи{39}.
