Первого успеха «антикоминтерновские державы» добились в Риме. Вопрос о присоединении Италии к пакту летом 1937 года поставил отбывавший на родину японский посол Сугимура Ётаро. 19 июля Чиано заверил его, что «будет иметь в виду крепкие узы дружбы, которые связывают нас с Японией и ее антибольшевистской деятельностью на Дальнем Востоке». Новый посол Хотта Масааки перешел с места в карьер: 31 июля во время первой встречи с итальянским министром предложил заключить двустороннее соглашение о «техническом сотрудничестве в военной области» и «подчеркнул желательность установления очень тесного сотрудничества в военной области между Италией и Японией». Однако жернова истории мелют медленно, особенно при неторопливой японской бюрократии. Только 20 октября Хотта смог сообщить, что его правительство готово к соглашению с Римом на условиях «максимально благожелательного нейтралитета» одной стороны в случае, если другая окажется втянутой в военный конфликт. Чиано ответил, что немцы предложили другой вариант — присоединение Италии к существующему Антикоминтерновскому пакту. В тот же день его посетили германский посол Ульрих фон Хассель и «правая рука» Риббентропа Раумер, которые привезли проекты документов, но от их обсуждения воздержались. Чиано взял на заметку, что Нейрат, Хассель и итальянский посол в Берлине Бернардо Аттолико выступают против пакта, что побудило его потребовать отставки Хасселя{40}.
Риббентроп приехал в Рим 22 октября. Чиано передал ему согласие дуче на присоединение к пакту, но попросил рассказать об истинном характере отношений Германии и Японии и о наличии между ними конфиденциальных обязательств. Риббентроп поведал, что соглашение основано на идеологической общности и в целом направлено против СССР, что между двумя странами постепенно разворачивается военное сотрудничество, а также напомнил, что рассчитывает на дальнейшее расширение пакта. Вслед за этим его принял Муссолини. Гость кратко проинформировал диктатора об истории и обстоятельствах заключения соглашения и официально предложил Италии присоединиться к нему. Дуче тут же согласился, и Риббентроп радостно произнес: «В начале переговоров между Германией и Японией мы говорили о постройке временного деревянного мостика, чтобы затем заменить его большим стальным, на века»{41}.
Окончательное подтверждение согласия пришло из Токио 1 ноября. Определившись с датой подписания, Чиано задумался о перспективах: «Союз трех военных империй масштаба Италии, Германии и Японии бросает вооруженную силу колоссальной тяжести на весы баланса сил. Англии придется повсеместно пересмотреть свои позиции». «Речь Идена очень враждебна, — записал он на следующий день, подготовив официальный ответ на нее. — Еще лучший ответ будет дан в субботу, когда мы подпишем так называемый антикоммунистический тройственный пакт, который на самом деле является четко антибританским»{42}.
Пятого ноября Риббентроп снова приехал в Вечный город. Протокол о присоединении Италии к Антикоминтерновскому пакту был торжественно подписан 6 ноября — подарок Сталину к годовщине Великого Октября. Япония заявила, что в случае конфликта в Европе будет придерживаться «максимально благоприятного нейтралитета»: связанная разраставшимся Китайским инцидентом, она не спешила брать на себя конкретные обязательства, хотя и соглашалась на развитие сотрудничества в военной области. Чиано заверил Хотта, что Италия поддержит действия Японии в Китае. Наиболее интересен тот факт, что Италия присоединилась лишь к «официальной части» пакта, без секретного соглашения, хотя Чиано осознавал, что «сегодня три государства встали на путь, который может привести их к войне». Дуче «редко был так счастлив», как в тот день — Италия выходила из международной изоляции{43}.
Гитлер остался недоволен тем, что Риббентроп не только не оповестил Нейрата о своем вояже, но и во всеуслышание заявлял, что министру пора на пенсию, а он будет его преемником. Такие вещи мог решать только сам фюрер, поэтому он пришел в ярость и велел нашему герою подробно проинформировать Вильгельмштрассе, а затем немедленно возвращаться в Лондон, к месту службы. Риббентроп впал в депрессию, «стал исключительно доброжелательным, как всегда в тех случаях, когда дела принимали дурной оборот», и заявил, что ему лучше было бы отправиться добровольцем в Испанию{44}.
Москва была в бешенстве. Это видно даже из сдержанной записи беседы Литвинова с лордом Галифаксом 9 ноября в Брюсселе, где «мировое сообщество» тщетно пыталось обуздать японскую экспансию в Китае. 8 ноября в разговоре с Чиано полпред Борис Штейн квалифицировал случившееся не только как враждебный акт в отношении СССР, но и как нарушение советско-итальянского пакта 1933 года. Формула «блок трех агрессоров» прочно вошла в лексикон советской пропаганды{45}.
