Схватил факел и прыгнул в провал, кто-то закричал вслед, но я поспешно повернул кольцо. Падение сразу замедлилось, в довольно узком, грубо прорубленном проходе около десятка странных существ, теперь я мог рассмотреть без спешки: ростом мне до пояса, но не гномы, те коренастее, шире в плечах и вообще жилистее, крепче, а эти слишком слабые, хотя одежды навернуто столько, что не видно даже лиц, а только узкую щель, в которой блестит… нет, не глаза, теперь уже понял, это либо слюда, либо очень тонкие пластины кварца…
Они все застыли со вскинутыми кверху лицами, я поспешно проскользнул мимо, воздух плотный, пружинит, ощущение такое, что иду через теплую болотную воду. Все тот же проход, приходится двигаться в сильно согнутом положении, почти на четвереньках: странные создания прорубали под свой рост…
Ага, вот еще застыли у грубо вытесанной плиты, огромной, массивной и странно подогнанной по цвету и структуре к стене, что напротив, даже жилки в камне все те же, что и там… Я всматривался, что-то здесь непростое, загадочное, и тут заметил по ту сторону плиты, как ход резко снижается, уходит почти вертикально.
А эта плита, если ее подвинуть, перегородит проход, жилки сходятся с ювелирной точностью… вот оно что! И уже никому никогда не придет в голову, что здесь не сплошная стена, что туннель ведет дальше, дальше.
Сердце едва не выпрыгивает, мое спасение только в моей скорости, что делает меня невидимым, не может быть, чтобы здесь обошлось без участия сильной неожиданной магии, если уж ни Рихтер, ни отец Ульфилла не сумели выставить заслоны.
Даже в этом состоянии я старался двигаться с наибольшей скоростью, страшился неизвестности, все время ожидал подвоха, мой меч двигался медленно, тяжело, я делал скупые колющие движения, переходил от одного к другому, а когда осталось только двое, оглянулся, восемь существ еще даже не поняли, что у каждого перерезано горло, поколебался, мелькнула соблазнительная мысль захватить этих в плен — но как это сделать — попытался сорвать с одного одежду, чтобы связать полосами, но одежда рвется, как туалетная бумага, в то время как эти подземники даже не догадываются, что их раздевают.
Трижды ускорял темп, пока не начали шевелиться, кровь из ран ударила темными струями, послышались крики. Я толкнул одного в лицо, второго стукнул по голове, а когда рухнули, все еще не понимая, что их потрясло, повернул кольцо в нормальный режим, огляделся. Восемь тел дергаются, бьются в агонии. Мой факел лишь разгоняет тени, я даже не ощутил, что убиваю, в другое время и в другом месте, например на зеленой поляне, это бы потрясло, но в тесном подземелье, где все цвета серые, словно бы и не кровавое деяние. Я выждал, пока все затихло, повернул обоих лицом вверх, один не двигается, глаза застыли, второй стонет, щупает ладонями разбитое в кровь лицо.
Я швырнул его на плечо, удивительно легкое тело, странное чувство нереальности, будто несу крупного зайца, побежал обратно, время от времени падая на четвереньки, потом перехватил его под мышку и побежал быстрее.
Впереди показался падающий сверху свет. Я на бегу ухитрился, изогнувшись, запрокинуть голову, из дыры в потолке заглядывают встревоженные лица.
Я прокричал, задыхаясь:
— Я здесь!.. Бросьте веревку!
Появилось лицо Гунтера, он безуспешно всматривался в темноту. Мой факел уже погас, я услышал сверху встревоженный голос:
— Ваша милость, это вы?
— Я, Гунтер, — крикнул я. — Или напомнить, кто тебя назначил сенешалем?
Он заорал счастливо:
— Ваша милость, мы уже не ожидали!.. Сейчас, ребята принесут. А Ульман ремни вяжет. Может, успеет быстрее, вытащим…
Он лежал у дыры и свесил руку, пытаясь нащупать меня в темноте.
— Не достанешь, — крикнул я. — Не пугайтесь, я не один.
Он вскрикнул:
— А кто еще?
— Пленный, — объяснил я. — Обращаться бережно! Я вообще не понимаю, человек это или демократ какой-нибудь.
Опустилась веревка с петлей. Я привязал пленника, скрутив ему руки, а когда его вытащили, прицепил веревку к своему поясу.
Наверху сразу же бросился к пленнику, копейщики сгрудились со смоляными факелами так, что не только свет, но горящие капли смолы падают ему на лицо и руки.
Рихтер протискивался вперед, любопытный, как все настоящие ученые, отец Ульфилла выставил перед собой крест и громко читал молитвы, ничего не желая знать, кроме церковных догм, настоящий христианин. Гунтер умело вспарывал одежду пленника. Ее оказалось несколько слоев, странная и ни на что не похожая, пока я не сообразил, что это просто асбест, но не привычно грубый, что в старину шел на плащи для пожарных, а достаточно умело и тонко выделанный. Пленник закрыл руками глаза, слишком огромные, чтобы казались человеческими, больше похожи на лягушачьи или рыбьи, да и то не простых рыб, а глубоководных, куда свет все же попадает, но совсем мало.
Копейщики с отвращением смотрели в мучнисто-белое лицо, тонкогубый рот, с удовольствием бы закололи его, я спросил четко:
— Кто ты?
Пленник задвигался, длинные тонкие пальцы закрывали лицо, Гунтер взял его за плечо, сжал, прорычал:
