Я помахал рукой.
— Нет-нет, герцога не стоит тревожить. Я сам, как почтительный сын, навещу своего родителя.
Арбогастр красиво донес меня до его шатра. Я соскочил на землю, и тут полог шатра откинулся, герцог вышел, отпихивая пса, что напрыгивал и требовал целоваться.
Он шагнул мне навстречу, почти такой же рослый, как и я, широкий в плечах, только в поясе пошире, но это возрастное, сжал мне плечи ладонями вытянутых рук и всмотрелся в лицо.
— Как быстро мужаете, сын, — произнес он с непередаваемым сердечным теплом и вместе с тем грустно.
— Да уж пора, — ответил я. — Разве это плохо?
Он вздохнул.
— Родителя это обычно очень радует и… печалит. Я не слышал, что вы вернулись в стан. Кстати, пойдемте в шатер, мои люди достаточно насмотрелись, хорошего понемногу.
— Так то хорошего, — сказал я, — а я только в войну всех втравил. С другой стороны, Гандерсгейм был постоянной угрозой. Да и не вернулся, увы… Только заскочил по дороге уточнить один важный вопрос.
В шатре строго и скупо, здесь располагается военачальник, а не придворный вельможа, даже стулья срублены грубо и весомо местными плотниками, а не привезены из больших городов.
Он широким жестом указал в их сторону, предлагая выбрать любой, я сел рядом с ним и посмотрел ему в глаза. Герцог держится легко и свободно, он у себя дома, пусть в полевом шатре, принимает сына, все хорошо, но я заметил постоянный самоконтроль, четкие скупые и точные движения, прямой и острый взгляд.
— Я чем-то могу помочь?
— Очень.
— Тогда говорите, сэр Ричард.
Я набрал в грудь воздуха, но заготовленные по дороге слова не шли, герцог тут же кивнул и проговорил негромко:
— Каспар, вина!.. И фруктов.
Полог шатра отлетел в сторону, вбежал не оруженосец, как я ожидал, а сразу трое: моментально установили легкий столик с двумя кубками на нем, один взялся за кувшин и быстро налил до самого верха, ни пролив не капли.
— Спасибо, — сказал я, — в самом деле горло пересохло… Я недавно говорил с герцогом Ульрихом, он всецело поддерживает мысль, что королевство Сен-Мари нуждается в короле.
Герцог слушал внимательно, но я замолчал, наконец он проговорил:
— Но король у нас Его Величество Кейдан…
— Да, — согласился я, — легитимность и мне по душе, это какая ни есть, но законность. Однако существуют исключения, когда короля не только можно лишить власти, но и обязаны это делать. Скажем, за неисполнение своих обязанностей. Это только дуракам кажется, что король только пьет и таскает в постели красивых дур, однако такое может происходить только в крайне благополучных землях, где ни засухи, ни недорода, ни землетрясений, тьфу-тьфу… В случае же стихийных бедствий, войн, всеобщего разбоя или нападения захватчиков, король обязан трудиться день и ночь, ликвидируя несчастья. Так ли поступил Кейдан?
Он слушал внимательно, кивнул.
— Отчасти верно. На нем вина.
Я покачал головой.
— В Геннегау, где остались верные королю люди, им все же недовольны. И считают, что он должен был лично вести борьбу с нами, а не прятаться в Ундерлендах.
— Возможно, он и ведет?
Я отмахнулся.
— Так он может вести тысячу лет. А потом его потомки будут претендовать на трон с теми же шансами на успех. Потому мы решили…
— Кто?
Я ответил нехотя:
— Многие мои военачальники, но назову пока двух: герцог Ульрих Ундерлендский и я, самые авторитетные люди в Сен-Мари. В случае вашего согласия быстро расширим список посвященных.
— Согласия на что?
— На трон, — ответил я твердо и посмотрел ему в глаза, — на королевский трон! Ваше имя всякий сен-маринец произносил с уважением, а теперь так говорят и все армландцы. Такой король будет пользоваться большей поддержкой, чем король Кейдан.
Он помолчал, но лицо мрачнело, на лбу над переносицей образовалась глубокая складка. Когда заговорил, медленно и вдумчиво, я сжался в нехорошем предчувствии:
— Мое имя произносят с уважением?.. Это хорошо, я хочу, чтобы и дальше было так. Мне Кейдан, понятно, очень не нравится. Мерзавец пытался насильно выдать замуж моих дочерей, а Брабант лишить всех вольностей и привилегий! Но это личное, принимать во внимание как-то не по-мужски. Однако я приносил ему присягу, а это священно. Я не могу поднять меч на суверена, я не могу претендовать на его кресло, ибо я клялся ему служить!
— Но Брабант не признавал его власти, — напомнил я.
— Брабант признавал его власть, — возразил он, — но в определенных пределах. Клятва дается в обе стороны! Мы даем клятву служить сюзерену, а он клянется защищать нас и не утеснять в правах. Брабант имел особые права, и когда король посягнул на них, вас, мой дорогой сын, Господь прислал на защиту очень своевременно.
Я чувствовал, что стучусь в гранитную стену убеждений, построенных на верности слову.
— Король вас ненавидит!
— Знаю, — ответил он, — но не я подниму мятеж против Его Величества. Это противу моей чести.
Я помолчал, сказал с тоской:
