Растер приосанился было, как же, у него, оказывается, заслуги еще и перед церковью, но все же спросил с понятным сомнением:
- А это не повредит нашей репутации?
Я воскликнул удивленно:
- Нашей? Да мы с вами как два светлых ангела!…
Он приосанился еще больше, но на лице оставалось сомнение.
- Это да, но что подумают…
- Чернокнижники, - сказал я, - такой же народ, как и плотники, каменщики, кожевники. Все работают на благо сюзерена и земель. К ним так и надо относиться. И вообще, они пока что все просто книжники, а запрет на чтение определенных книг начнется не скоро, в эпоху мракобесия, которую для смеху будут называть эпохой культуры.
Колдун не двигался, ни жив ни мертв, только следил затравленно, как по его лаборатории ходят два громадных человека в доспехах, но почему-то ничего не рушат.
Я оглянулся, указал ему на решетку с зияющей дырой. Колдун вздрогнул, лицо исказилось, но послушно повел дланью. По железным прутьям побежал рой искр, резко и сильно запахло озоном, решетка исчезла.
Растер хищно присматривался, к чему бы придраться и что бы разгромить, а я небрежно помахал рукой.
- Думаю, с интеллигенцией договорились. Сэр Растер, пойдемте. Нужно прикинуть, кому отойдут эти земли. Если слишком велики, разделим.
- Я даже знаю, - сказал Растер обрадованно, - как лучше раскроить эти владения. Чтоб одним грудинку, другим лопатки, третьим шейку…
- Охотно послушаю.
Мы вышли, я в дверях обернулся и послал магу одобряющую улыбку. Он содрогнулся и торопливо поклонился.
- Пришлю своего заместителя по научной части, - сказал я властно. - Зовут его Маркус, он посвятит в детали. Все, продолжай работу! О, сколько нам открытий чудных готовит просвещенья век…
Конечно же, я, как и абсолютное большинство населения, не читал Священное Писание. И даже не видел, как оно выглядит. Но делает ли это меня плохим человеком? Думаю, не делает даже плохим христианином, хотя такое не рискну сказать даже умному и проницательному отцу Дитриху. Священное Писание, как мне кажется, и так есть в каждом из нас, это всего лишь простейшая арифметика нравственных правил.
Они впитываются в человека сами по себе по мере того, как живешь, встречаешь перемены, относишься к другим людям. У одних звучат громче, у других едва слышны, но даже закоренелые злодеи чувствуют, когда поступают неправильно, и часто перед смертью каются, просят прощения.
Я, рыцарь и паладин Ричард Длинные Руки, никогда не читал Священное Писание и вряд ли прочту. На бумаге, в дереве или на камне. Потому что постоянно читаю в делах и свершениях достойных людей. Вижу в чистых глазах Макса, слышу в голосах людей, вижу в засеянных полях и вырастающих городах. Вижу в самой цивилизации, что, как феникс, снова и снова возрождается из пепла.
Уверен, что и погибала только потому, что нарушала эти правила. Уже не отдельные люди, те нарушают часто, а как цивилизация нарушила, за что и поплатилась. И если мы удержим в рамках нравственности Священного Писания или целесообразности, называй как хочешь, пусть не себя, свиней поганых, нас удержать трудно, а цивилизацию, то сумеем избежать новой катастрофы, что останется в памяти выживших как Очередная Великая Война Магов.
Если на этот раз не испепелит планету так, что и шахтеры не выживут.
Холодок пробежал по моей шкуре, я поежился. Дорога из Зорра дальняя, но должны бы уже приехать отец Дитрих, а также те, на кого бы я сумел опереться. Мне мало просто преданных мне рыцарей, они слишком уж от мира сего, чистого, благородного и зашоренного, нужны такие, как барон Альбрехт, но хорошо бы без его доли цинизма и меркантильности.
Я вздрогнул, открыл сонные глаза. Справа от меня в трех шагах багровые угли костра, спина мерзнет от ночного холода. Если бы я не сказал гордо вчера вечером, что буду спать у костра вместе с остальными, то, может быть, не лезли бы в голову тревожные мысли о нравственности и судьбах цивилизации, а снились бы голые бабы, ну люблю эти сны, люблю, хоть и просыпаюсь иногда с мокротой в штанах.
Солнце уже поднимается из-за горизонта, громадное, словно Юпитер, наблюдаемый с Каллисто, желтое, покрытое окалиной шлака размытых облаков. Еще не режет глаз, и вот так, когда полусонный наблюдаешь за его восходом, лежа у потухшего костра, вижу на его фоне, как на подсвеченной декорации, стебли травинок, на одной - застывшее от ночного холода тельце кузнечика.
С первым упавшим на него лучом он начал медленно шевелиться, разогревая тело, все быстрее и быстрее, надо успеть раньше других захватить лучшие корма и самому не попасть более сильным на корм.
- Я тоже кузнечик, - пробормотал я, - еще тот кузнечик… Всем кузнечикам кузнечик…
Рядом на валуне сгорбился, подстелив под задницу конскую попону, свернутую вчетверо, один из рядовых воинов, в руках длинная толстая палка с обугленным дымящимся концом.
- Проснулись, ваша светлость? - пробормотал он сонно. - Да, утро больно свежее… Как бы не вернулись заморозки. Говорят, такое бывает даже в мае.
