Норберт поклонился, король Эдвин Рафнсварт выглядит настоящим королем, крупный и сильный, от него распространяется ощущение силы и власти, а это немаловажно для того, кто намерен удержаться на троне.
Мы обнялись в одно короткое касание, Рафнсварт поглядывает на меня испытующе. В прошлый раз, когда я как бы по дороге заскочил к нему, я держался весело и беспечно, как гуляка праздный. Сейчас он видит перед собой сильного и властного лорда, что правит уверенно и наверняка без оглядки на недовольных.
- Прошу в мой шатер, - пригласил я. - Как вижу, вы прибыли посмотреть на маяк?
Он кивнул.
- Этот маяк близ границ моего королевства, - сказал он озабоченно, - потому пошлю в ваше распоряжение всех рыцарей Бурнандии на смертный бой с угрожающей всем нам напастью.
- Уже можете собирать отряды, - сказал я твердо. - Маркус опустится вот-вот. Мы не знаем точный день, но видим, как он растет в небе.
- Буду присылать, - пообещал он, - по мере формирования. Думаю, через неделю прибудут первые герои, готовые на смертный бой и вечную славу.
- Отлично, - сказал я. Мы вошли в шатер, я указал на кресла, поинтересовался вежливо: - Кстати, как там барон Джильберт?
Он сел, взглянул на меня с некоторым удивлением.
- Вы его помните, Ваше Величество?..
- Да, - ответил я скромно. - Я же спас его шкуру от разбойников. Он, может, и забудет, но как я могу забыть о своей доблести, благородстве, великодушии, чувству локтя и геройстве…
- Ненадолго, - ответил он мрачно. - В смысле, ненадолго спасли.
Я насторожился.
- Что так? Вы же помиловали?
Он поморщился, кивнул.
- Да. Но когда его отвели в тюрьму и объявили приговор, он начал протестовать, буянить и требовать соблюдения его прав.
Я вскинул брови, поинтересовался:
- Это каких?
- Именно, - сказал он в раздражении. - Вы не поверите, но даже от его семьи пришло грозное требование не унижать их род оскорбительным помилованием!..
- И вы…
Он пожал плечами.
- А что мне оставалось? Я милостиво пошел навстречу требованиям гордого рода. По их настоянию барон Джильберт Шервин, мятежник, был обезглавлен на городской площади при некотором стечении народа. Много не было, мятеж начали забывать.
Я сосредоточился, создал две большие чаши с вином.
- Угощайтесь, кузен, с дороги. Жаль, то была такая чистая душа! Надеюсь, их гордый род не прервется?.. Ах да, у него двое малолетних сыновей…
Он взял чашу, хмуро усмехнулся.
- Хрутеры благоразумно женят своих еще в юности. И хотя в их роду мало кто умирает в постели, но род все разрастается, сколько ни руби его ветви.
- К счастью, - сказал я, - сейчас рождаемость по десять-двенадцать детей на семью. Потому преступников экономически целесообразнее просто казнить, а не чикаться с определением степени вины. Другое дело, когда рождаемость упадет до одного-двух на семью…
Он сделал большой глоток, на мгновение прикрыл глаза от удовольствия, глотнул еще, потом спросил в непонимании:
- До одного-двух на семью? С чего вдруг такое случится?
- Да так, - ответил я уклончиво, - вдруг да произойдет нечто невероятное! Ну, это я провожу умственный эксперимент. Дикую догадку, в смысле.
Он пробурчал:
- Слишком дикую, чтобы даже высказывать вслух. Значит, советуете казнить чаще?.. Я тоже как-то так подумываю, но церковь смотрит косо…
- Да, - сказал я, - казнить. Новые вырастут.
- Тех тоже казнить?
Я уточнил:
- Если преступники. Господь целые города уничтожал, не особенно вдаваясь, кто больше виноват, а кто меньше!.. Вот у кого размах и решительность, которых так недостает нам, постоянно смягчающим требования к человеку!
Он проговорил в нерешительности:
- Когда народ плодится так живо, то в самом деле чего его жалеть… С другой стороны, заповеди… милосердие…
- Заповеди нам даны на вырост, - пояснил я авторитетно. - Когда-нибудь дорастем и до милосердия. Либо по склонностям своей взрослеющей души, либо по чисто экономическим причинам, что, конечно, вероятнее.
Вошел сэр Норберт, с поклоном, подал два экземпляра договора на плотной веленевой бумаге. Все расписано, осталось только поставить подписи.
- Главное, - сказал я, заканчивая разговор о рыцарственном молодом бароне Джильберте, - род… это как бы один человек.
Рафнсварт и даже Норберт взглянули с некоторым удивлением, это же так понятно, род - это все, пока он живет, живут и все предки, давшие ему начало.
Норберт капнул сургучом, мы с Рафнсвартом закрепили свои подписи личными печатями, и тем самым договор вступил в силу именно с этого момента.
Я пожал руку Рафнсварту.
- Ваше Величество, поздравляю. Теперь все силы нашего Содружества в вашем распоряжении. Ни один враг не посмеет напасть на вас! А если посмеет…
Он улыбнулся.
- Ваше Величество, я думаю больше о выгоде взаимной торговли.
- Это несомненно, - подтвердил я и тоже поулыбался, мы же короли, к тому же кузены, все короли - кузены, хотя это и формальное обращение, но все же заставляет чувствовать нечто родственное и требующее приходить друг другу на помощь, когда взбунтовавшаяся чернь всяких там графов и баронов попытается требовать уступок.
