На мне даже не панцирь, а кираса, только они такого слова еще не знают. Панцирь и панцирь, именной панцирь, самого Арианта, того самого. Из какого металла, не знаю, но легок так, что я перестал замечать, одеваю, как жилетку. Зато в спину не дует.
Я ступил было через туннель, передумал, вернулся и пальцем подозвал ближайшего стражника. Тот сорвался с места, я поразился, с какой легкостью и небрежностью это проделал, а ведь он постарше меня вдвое, видать, я вошел в роль феодала, отца своей маленькой нации. Хотя нет, я с самого начала чувствовал полное превосходство над всем и всеми, ибо старше их всех, здесь у меня ощущение, что именно я прожил тысячи лет, знаю все наперед, хотя на самом деле что я знал наперед? – но эти ощущения позволяют мне держаться с поистине феодальными замашками, говорить авторитарным голосом, раздавать приказания.
Стражник подбежал, придерживая рукой болтающийся на бедре меч, на лице готовность выполнять все, что бы я ни приказал. В этом обществе верность сюзерену – все. Это воспевается, это пиарится, этим хвастаются и гордятся.
– Да, господин?
– Что там внизу? Туман всегда закрывает дно ущелья?
Он покачал головой.
– Нет, господин. Сейчас такой сезон. Но если спуститься ниже, то можно увидеть все внизу. Только делать этого не следует.
– Почему?
Он пугливо бросил взгляд в сторону, снова посмотрел на меня, уже с нерешительностью во взоре.
– Нехорошее место. Мы не зря так высоко. А внизу всякая дрянь…
– Монстры?
– Там река, господин. Мелкая, злая, горная река. Камни, пороги, водопады. Но среди них живут всякие… В тихом озере, где всего вдосталь, меньше всякой живности, чем там, где все ревет и клокочет. Ума не приложу, почему.
Я подумал, милостиво отпустил его взмахом феодальной длани.
– Ладно, возвращайся на вверенный тебе пост.
Прошел через каменный туннель, ветер сразу попытался сдунуть с моста. Я понимаю, что такого здоровенного и тяжелого, да еще в панцире, даже не покачнет, но страх сразу заполз под кожу и распустил поганые лапки. Ноги ступают по камню, но я слишком ясно представил, что эти камни хоть и скреплены как-то, но на них действует гравитация, а пропасть бездонная, в буквальном смысле бездонная, туман на закате еще гуще, темнее, там внизу уже ночь, я буду падать туда, как в космос…
Потом мост начал раскачиваться, я решил, что это я сам раскачал его, как раскачивает рота солдат, шагающая в ногу, недаром же перед мостом подается команда: «Сбить шаг!», и хотя это выглядело глупо, я пару раз останавливался, делал вид, что любуюсь заходящим солнцем, затем шагал снова, уверяя себя, что мост уже успокоился.
Внизу все так же мрачно и мощно ревет скрытый туманом невидимый поток. Иногда взгляд вроде бы что-то выхватывал, вычленял, фигуры выступали пугающе огромные, я видел лоснящиеся мокрые спины, но туман сдвигался, спины расплывались на клочья или полосы, все брехня, однако ухо в самом деле пару раз уловило мощное полукваканье-полурык.
Всадника, вернее, всадницу, я увидел издали: легкая, почти мультяшная лошадка цвета закатного солнца несется в мою сторону настолько легко и красиво, почти не касаясь земли копытами, что в черепе зашевелились мысли насчет колдовства и прочем мракобесии. За всадницей все развевалось: с головы тянется по ветру длинная голубая лента, с шеи – голубой шарф, тоже легкий, воздушный, ветер треплет длинные рукава голубого платья. Даже у коня развеваются грива и хвост, трепещут уши.
Я раскинул руки, выражая восторг, всадница перевела коня на шаг, подъехала ближе. Поводья держит уверенно, легкая тонконогая кобылка производит впечатление пылающей печи, я только взглянул в горящие огнем глаза, пламень заполняет глазницы, кивнул, понятно, дама явилась на бронетранспортере, взялся за стремя и преклонил колено, выставив другое, как ступеньку.
Волшебница, ничуть не удивившись, благосклонно соступила, легко коснувшись пальцами моей головы. В темени возникло сладостное ощущение, восхотелось, чтобы эти пальчики почесали, перебрали волосы, покопались в ушах, но волшебница уже на земле, я поднялся, возвышаясь над нею почти на голову, посмотрел сверху вниз…
Голубое платье под цвет глаз, орнамент золотыми нитями, и глубокий вырез на платье, настолько глубокий, что если пожмет плечами, эти две опрокинутые чаши, довольно крупные, из нежнейшего белого фарфора, увижу полностью. Я промычал нечто нечленораздельное, сказал хриплым голосом:
– Леди… вы очаровательны…
Она усмехнулась, наморщив нос.
– Когда я увиделась впервые с прежним владельцем замка, он точно так же восторгался моей лошадкой.
Я в удивлении бросил взгляд на ее конячку, что застыла, как будто вылеплена из темно-красной эпоксидки. Блестящая такая, тонконогая, созданная руками очень умелого дизайнера с отменным вкусом.
– Лошадкой? – удивился я. – Что в ней такого?.. У меня таких табуны… А вот вы, леди Клаудия, меня повергли к вашим… ага… повергли. Но в прошлый раз у вас, мне кажется, были зеленые глаза?
Она дерзко усмехнулась.
– Женщины любят меняться. Якобы чтобы нравиться мужчинам, но это брехня. Мне самой это нравится.