– Попробуйте птичку, – приговаривал я. – Хрен ее знает, что это, но мне понравилось. Дрозды, наверное. Или скворцы?.. Никогда не думал, что их тоже едят. Крабов ел, осьминогов ел, креветок и лангустов всяких, но чтоб бедных скворцов…
Она посматривала исподлобья, в глазах возник вопрос, но быстро опустила взгляд, я буквально видел, как она смахнула все вопросы, помимо главного: как заставить меня покориться, как вынудить сдать ей замок со всеми старыми сокровищами, подвалами, подземельями.
– Умная женщина, – сказал я искренне, – это как дирижабль…
– Что? – переспросила она подозрительно. – Никогда не видела никакого… как вы говорите?
– А я видел только на рисунках, – вздохнул я. – Но ведь был же!
– Мало ли что было, – отрезала она. – Мы имеем дело лишь с тем, что есть.
– Да, вы правы, – согласился я. – Мужчины слишком залетают в мечтах, а женщины – практики. Вы практик, да?.. А я вот романтик. И как романтик практику говорю с надеждой, что вот вы одна, я один…
– А почему один? – спросила она чисто по-женски.
Я вздохнул.
– Не знаю. На женщин у меня аллергия, друзья, как вы знаете, бывают близкие, далекие и недалекие, и хотя человек человеку гусь, свинья и товарищ, но я так никого и не успел… В смысле, подружиться не успел. Но почему-то уверен, что вот с вами…
Она сказала суховато:
– От уверенности до самоуверенности всего один кубок вина. Я прекрасно помню, как хорошо начинал сэр Галантлар! Он был храбрым и отважным рыцарем, а, захватив замок и прочитав кучу умных книг, стал еще и умным, захотел изменить мир. Потом стал мудрым и вместо того, чтобы менять его, изменил себя. Так в мире стало одной сволочью больше.
Я хотел что-то сострить, у нас на все есть готовые шуточки и приколы, но она говорила очень серьезно, и вот так брякнуть что-то стебовое показалось неуместно, что ли. Хотя в моем прошлом обществе как раз любая умная мысль выглядела неуместной, а вот стеб – круто, клево, рулез…
– Да, – сказал я и вздохнул: – Да…
– Что да?
– Да, говорю, человек слаб. Даже, когда силен, слаб. Может быть, еще слабее, когда сильнее… Я не слишком умно выражаюсь? А то я сам не понял.
– А я поняла, – сказала она. Поправилась: – Вернее, почувствовала. Вы очень сложный человек, сэр Ричард… Я бы хотела с вами, ну, не дружить, вы все сразу понимаете как-то однобоко, а… заключить союз, что ли? Я могла бы вам чем-то помочь. К примеру, у вас, теперь уже у вас, целый склад Древних Вещей, что достались еще прежним владельцам замка. Галантлар не успел просмотреть и десятой части. Я могла бы вам помочь разобрать их, распределить, отделить полезные от бесполезных…
Я покачал головой.
– Нет.
Ее щеки окрасил румянец, глаза сердито заблестели.
– Почему?
– Я кое-что наслышан о нравах волшебников и волшебниц. Правда ли, что вы никогда не встречаетесь друг с другом, а если такое случится нечаянно, даже не подаете друг другу руки?
– Ничего странного, – огрызнулась она. – Подать руку – передать часть силы. Вам могу подать, да и то с опаской, вы тоже, хоть и клянетесь, что не маг, но можете повампирить… Однако я же к вам пришла? Напрасно так уж страшитесь допустить меня в свои нижние этажи.
Я хмыкнул.
– В свои я бы допустил. Даже с удовольствием. Но в нижние этажи своего замка… зачем? Вы все еще не принесли мне присягу верности.
Она зло оскалила мелкие ровные зубки, надо признаться, великолепные, блестящие и ровные.
– Это у вас такие шуточки? Ладно, сделаем вид, что это у вас не страх, вы все так чувствительны к сомнениям в вашей доблести… Это у вас предосторожность, верно? Мудрая предосторожность?
Интонацией и каждым словом она била по больному месту, как полагала, но я-то из мира, где к женщинам относятся всерьез, и я не чувствовал стыда за предосторожности. Она уловила непонятки, вздохнула, в голосе прозвучала искренняя безнадега:
– Так что же, не покажете?
Я подумал, сказал осторожно:
– Знаете ли, все-таки надо сперва лучше узнать друг друга…
Она вздохнула, огляделась по сторонам.
– Это у вас спальня, да?
– Можете раздеваться, – пригласил я. – Только что это изменит? Я христианин, а христианство впервые разделило человека на две половинки. Духовную и телесную, если не слышали о такой новости. Как бы телесная ни балдела на вашем, безусловно, роскошном теле, но у христиан плоть… словом, несколько ниже головы и сердца. Решения принимает голова.
Она смотрела исподлобья, буркнула:
– Сердце.
– Что? – переспросил я.
– Сердце, говорю, принимает.
– А-а-а… ну, я такой паладин, у меня несколько иной устав. Сердце, так сказать, вырабатывает общую линию, генеральную, а голова уже прет по ней с барабанным боем. Голова мне говорит, мол, что вы мне можете предложить на наших с вами общих нижних этажах, я могу получить от любой служанки… как и вы от любого вашего конюха.
Ее щечки вспыхнули алым, удивительно, она все еще не утратила способность краснеть, глаза засверкали неподдельной яростью, уже набрала воздуха в грудь для вопля, я тут же засмотрелся на ее грудь, вдруг да выскользнет из выреза, она перехватила мой заинтересованный взгляд, открыла рот… неожиданно засмеялась.