Еще у крыльца мы ощутили сильный запах ладана, воска, горящих свечей. В передней комнате слабо горят три свечи, из второй доносится монотонное бормотание. Я остановился в дверном проеме, тяжелый застойный воздух не пускает дальше, а в бормотании с трудом распознал молитву о здравии и выздоровлении. На широкой кровати лежит укрытый по грудь старец, борода поверх одеяла, седые волосы в красивом беспорядке лежат на плечах и рассыпались по несвежей подушке. Рядом с ложем сгорбленный парнишка монотонно читает толстую-претолстую книгу.
Ульман оглянулся, Гунтер шагнул мимо меня, сказал громко:
– Доброго здоровья! Захворал или как?
Мальчишка вздрогнул, умолк. Старец смотрел просветленным взором, а когда заговорил, голос был чистый, сильный и тоже просветленный, исполненный светлой радости:
– Хвала Господу, здоров!.. Все в руке Господа, он дает и отнимает… Да продлится Царствие Его, да расточатся врази Его, да бежит от лица его ненавидящий Его, да исчезнет яко дым…
Я отступил, кивнул Гунтеру. Ульман выдвинулся за ним, спросил непонимающе:
– А что с ним?
Я отмахнулся.
– Истину ищет. Пусть, тут уж ничего не сделаешь…
Со стороны озаренной закатным солнцем околицы брел босой мужик средних лет, длинный, костлявый, волосы черные с проседью. Солнце светило ему в спину, голова и плечи казались залитыми кровью, а лицо оставалось в тени, прямо исчадие зла. На меня бросил острый взгляд, помедлил, я не сводил с него глаз, еще раз посмотрел, очень нехотя поклонился, но опять же не подобострастно, а с ленцой, с чувством собственного достоинства.
Я спросил у Гунтера:
– Это кто?
– Разбойник, – ответил Гунтер нехотя. – Мигель Сорока.
– Разбойник? А почему не на дереве?
Гунтер буркнул:
– Своих не грабит.
– А, – сказал я понимающе, – двойные стандарты! Знакомо, знакомо… И чем еще знаменит этот Робин Гуд хренов?
Он пожал плечами.
– Да так… Не влезает в дела села, но когда вмешивается, его слушают больше, чем старосту. Помогает вдовам и сиротам.
– Из награбленного? Легко приходит, легко уходит.
Благородный разбойник уже прошел, я свистнул, он оглянулся, я поманил пальцем. Он подошел с той же рассчитанной медлительностью, чтобы не уронить себя в глазах сельчан, все видят, но в то же время не слишком медленно, чтобы не вызвать мой феодальный гнев. Волосы всклокочены, морда опухшая, видать, неплохо погулял вчера, да и ночью продолжил, если весь день еще тот видок, но даже в таком виде это ястреб среди перепелок, вон как поводит по сторонам хищным крючковатым носом.
– Слушаю, ваша милость, – проговорил он.
– Ты мне не нравишься, – сказал я, – как и я тебе. Но здесь освободилось место старосты. Придется тебе занять это место.
Он поклонился, в серых холодных глазах удивление. После паузы он спросил осторожно:
– Ваша милость, вы, похоже, ошиблись… Староста жив, его почитают.
– Я его тоже почитаю, – прервал я.
– Вы, наверное, тогда хотели назначить Ганса Мюллера, а я… я не совсем…
– Мне подходишь, – сказал я еще резче. – В деревне должен править человек, которого не только уважают, но и слушаются. Мне не так уж и важно, кто как поклонится. Мне важно, чтобы налоги собирались вовремя, чтобы был порядок, деревня защищалась от разбойников… а если самим будет трудно, чтобы вовремя просил помощь из замка. К сожалению, мы далеко, сразу помощь прислать не можем, так что учитесь отбиваться на месте…
Гунтер напомнил:
– Это же крестьяне, ваша милость! Им не дозволено дома иметь серьезное оружие.
– Теперь дозволено, – отрубил я. Глаза Мигеля расширились, я сказал громче: – Делайте луки, собирайте отряды для самообороны. Кому позволит достаток, пусть покупает мечи, доспехи. Меня не ущемит, если у кого-то из вас доспех окажется лучше, чем у меня. Отнимать не стану. Потом, когда укреплюсь, смогу помогать вам больше, а сейчас защищайтесь сами. А ты, Мигель, сумей организовать народ так, чтобы любую шайку разбойников сразу же перебили, как хорьков, что лазают за курами! Сколько у разбойников народу? Трое-пятеро? А здесь сотни две мужиков, верно?
Гунтер отъехал на пару минут, вернулся сияющий, подмигнул Ульману, а мне сообщил очень почтительно:
– Раз уж придется здесь заночевать, я осмелился взять на себя решение, где разместиться…
– Ну-ну, – сказал я с подозрением. – Конечно же, молодая вдова и две спелые дочки?
– Три, – ответил Гунтер и добавил льстиво: – Все-то вы, ваша милость, знаете!
Ночь прошла спокойно, ибо Гунтер отрядил десяток крестьян на ближайший пруд, чтобы стегали длинными прутьями по воде, а то лягушки жутким кваканьем не дадут господину спать. Перед сном я позанимался с кольцом, пробовал показывать его луне, дул на него, дышал, даже совал палец в рот, но колечко даже не нагрелось. Утром мы перекусили, жители деревни постарались с разносолами, я принял несколько жалоб, а Гунтер нетерпеливо посматривал на поднимающееся солнце.
– Ваша милость, если хотим вернуться засветло…
– В дорогу, – сказал я твердо.