«Господи, спаси Святой Гроб!» — кричал он, воздевая свой могучий Элистон, и новый взмах окровавленного меча уносил новые жизни его врагов. «Господи, спаси Святую Землю!» — отзывались сотни голосов, и христиане с новым воодушевлением кидались в сражение.
Уже когда громадная армия султана была почти вся размётана по равнине и остатки её бежали к горам, побросав оружие и кидая на ходу даже шлемы и щиты, чтобы легче было уйти от настигающего врага, сам султан с двадцатью тысячами отборной конницы налетел на христиан с левого фланга, пытаясь оттеснить бившихся отчаянно и упорно рыцарей-иоанитов от остальной армии. Он хотел прижать их к горному отрогу, а там было бы уже некуда отступать.
— Ричард! Ричард! — пронеслось над равниной.
И снова мусульмане решили, что король или раздвоился и пребывает в двух местах сразу, или умеет переноситься по воздуху с невиданной скоростью, будто ифрит[49]. Только что он со своей конницей преследовал отступающих к ущелью беглецов, и вдруг возник в противоположном конце равнины, у подножья гор, такой же грозный и неотвратимый, с окровавленным по самую рукоять огромным мечом.
На самом деле король уже прекратил гонку за бегущими от него сарацинами и, предоставив христианским воинам собирать груды раскиданного по земле оружия, поскакал в обход своих флангов, чтобы снова выровнять их построение. Он отлично понимал, что у Саладина наверняка есть что-нибудь про запас... И, как всегда, не ошибся.
— Рыцари, ко мне! — взревел Ричард, увидав, что саладинова конница бешено крушит иоанитов, наступая сразу с двух сторон. — Скорей, или эти сукины дети прольют слишком много христианской крови! Скорее!
В это время возле короля были только двое его рыцарей: преданный Блондель и Седрик Сеймур, с самого начала схватки старавшийся не отставать от военачальника. Однако тому и другому бывало трудно угнаться за Ричардом — тот прорубал себе проходы в сплошной массе сарацин, кидался в самую гущу драки, и живые волны смыкались за его спиной, как настоящая вода за стремительным пловцом.
— Клянусь святыми угодниками, он сумасшедший! — не раз и не два буркнул себе под нос Седрик, наблюдая за Ричардом. — У такой матери только и мог родиться такой сын... В пользу того, что он не сумасшедший, говорит только одно: он всё ещё жив, а помешанный был бы в этой мясной лавке мёртв уже раз пятнадцать!..
Занимаясь этой воркотнёй, старый рыцарь и сам раздавал удары своим громадным топором с быстротой, за которой трудно было уследить, и от него враги шарахались почти с тем же ужасом, что и от Львиного Сердца, с той лишь разницей, что Сеймур всё же уступал ему в быстроте продвижения по кровавому морю сражения.
Настичь короля Седому Волку вместе с Блонделем удалось лишь тогда, когда перед ним почти не осталось живых сарацинов, и он разочарованно повернул назад, не утруждая себя преследованием тех, кто уже не сопротивлялся. И вот тут с противоположного края равнины прозвучало отчаянное:
— Ричард! Ричард! — и полководец в ответ закричал:
— Рыцари, ко мне!
Втроём они одолели почти половину расстояния, покуда до остальных крестоносцев дошло, что происходит, и те, кто успел спешиться а то и снять лишние доспехи, вновь бросились к своим лошадям. Впрочем, лошади уже изнемогали, и некоторые даже не позволили хозяевам вновь сесть в седло, храпя и шарахаясь от них. Многие воины, собиравшие с земли оружие, занятые перевязкой раненых, не нашли в себе сил опять взяться за мечи.
— На помощь королю! — завопил неутомимый граф Шампанский, призывая за собой французов.
Впрочем, Луи Шато-Крайон и его молочный брат Эдгар Лионский (последние месяц с лишним имевший полное право на это имя) уже мчались следом за Ричардом, Седриком и Блонделем к горным отрогам, возле которых с новой силой возобновилась битва. Ещё человек десять рыцарей присоединились к ним, и вот крохотный отряд врезался в гущу сражения, хотя это казалось совершенным самоубийством: иоанитов и воинов арьергарда, на которых напали двадцать тысяч свежих, ещё не бывших в бою сарацинов, оставалось не более полутора тысяч, а поспешивших к ним на подмогу рыцарей, считая самого Ричарда, было пятнадцать человек.
Саладин, вместе со своими всадниками принявший этот бой, потом вспоминал всё происшедшее как кошмарное сновидение, как погоню старухи-призрака с волчьими горящими глазами и белым оскалом зубов...
С громовым криком:
— Господи, спаси Святой Гроб! — страшный всадник в пламенеющей серебром кольчуге, с которой косые лучи вечернего солнца словно бы смыли кровавые пятна, ворвался в ряды султановой конницы. Первый же взмах меча, и сразу двое сарацинов упали в разные стороны, конь одного из них врезался в лошадь эмира Арсура, тот пошатнулся в седле, и тотчас его голова слетела, будто держалась на тонком стебле. Окровавленное лицо было обращено к Салах-ад-Дину, и султан успел с тупым удивлением отметить, что чалма эмира почему-то осталась белой...
