Этот их начальник с толстыми бровями стащил меня с седла. А второй — у которого такой отвратительный высокий голос... я хочу сказать, был такой мерзкий голос, — этот стал меня избивать. Когда я упал, он бил меня ногами. И всё спрашивал — кто я и что мне было нужно под стенами замка. Говорил по-немецки, но, думаю, он сразу понял, что я не немец. Я же твердил, что пришёл из Франции, что я простой трубадур. В конце концов ему надоело, и он сказал: «Ладно. Калёное железо развяжет тебе язык, как и всякому другому!» После этого меня привязали к седлу, и я удивляюсь, почему не расшибся до смерти о землю — ехали они довольно быстро. Ну а дальше мы оказались на том самом постоялом дворе, только подъехали к нему с другой стороны. Я ломал себе голову, как дать вам знать, — ведь проклятый хозяин тут же сообщил воинам, что у них ночует французский трубадур! И вдруг вы появились в окне. Вернее, сперва этот петух заголосил так фальшиво, что у меня чуть оба уха не отвалились, а после я увидал вас. Господи, но как же ловко вы всё это проделали! Вот уж — настоящий рыцарь! Не то что я.
— Убивать — не самое великое искусство, Блондель! — Луи снял с огня вертел и ножом сковырнул тетеревиную тушку на большой, заранее промытый в ручье, лопух. — Прошу к столу, мессир! Мы с вами заслужили свой ужин и то, что ещё осталось в моей фляге. Теперь бы только добраться до Элеоноры, а уж она сумеет придумать что-нибудь. Вы — хороший поэт и музыкант, я — хороший рубака, а она — хорошая королева И иногда мне кажется, что я променял бы половину своего умения владеть мечом и арбалетом на одну четвертушку её ума...
Зал, в котором был накрыт пиршественный стол, озаряло лишь пламя очага да слабый свет, сочившийся из окон, несколько факелов, принесённых слугами и вставленных в специальные кольца на стенах. Эти факелы зажигались не так уж часто, и тем не менее своды зала — довольно низкие, укреплённые горизонтальными деревянными балками и такими же мощными кронштейнами, — были в нескольких местах густо покрыты копотью. Светлый камень стал совершенно чёрным, и эти причудливые пятна придавали помещению сходство с просторной пещерой. В зале имелось шесть высоких узких окон, расположенных по бокам. Их украшали цветные стёкла, выложенные в виде цветочного узора и вставленные в мелкие свинцовые переплёты. Но это были не те великолепные витражи, которые уже научились изготовлять в Кёльне или Вормсе. Австрия до поры переняла лишь начатки нового прекрасного ремесла. Однако свет, проходя даже сквозь этот примитивный цветной узор, всё равно оживлял огромную комнату — огненные зайчики прыгали с её стен на покрытый свежей травой каменный пол, превращая его в лесную поляну, а в тонких лучах клубилась лёгкая пыль, казавшаяся дымком неведомого фимиама.
Часть стен внизу покрывали прекрасные восточные ковры с развешенными на них (тоже на восточный манер) щитами и колчанами. Ковры лежали и на деревянных ларях, стоявших в нескольких стенных нишах.
Но наряднее всего в зале был стол — длинный, дубовый, изукрашенный массивной резьбой, с ножками, сделанными в виде львиных лап. По обеим сторонам вдоль него были расставлены две дюжины стульев, также мастерски выполненных. Их высокие спинки имели ту же стрельчатую форму, что и окна, и с каждой спинки смотрела оскаленная львиная морда.
Стол выглядел внушительно, даже когда бывал пуст. Но сейчас, когда на нём громоздились высокие серебряные кувшины и массивные золочёные кубки, стояли большие блюда, полные дичи и фруктов, когда на узких подносах лежали розовые ломти тушёной форели и зеленоватые змеи копчёных угрей, когда на полированную поверхность невзначай капал ароматный сок с печального пятачка зажаренного на вертеле молочного поросёнка, — сейчас, при всём этом великолепии, стол просто поражал воображение, а заодно будил аппетит. Казалось, что облизываются даже плотоядные львиные морды на спинках стульев.
— Нет, это уже невыносимо! — закричал в негодовании герцог Леопольд, в пятый раз проходя вдоль этого съедобного изобилия и в пятый раз отрывая крылышко от ещё одной жареной куропатки, чтобы тут же отправить его в рот. — Сколько можно ждать? Герольд[88] приехал час назад, сказал, что император в получасе езды от Дюренштейна. Но до сих пор даже труб не слышно, и стражники с башен не видят никого! Что могло отвлечь Генриха?
Герцога Леопольда Австрийского трудно было упрекнуть в угодливости. Он никогда не трепетал перед королями, не стремился лишний раз предстать перед германским императором, чтобы уверить того в своей преданности.
