Хотя когда был жив могучий Фридрих Барбаросса, Леопольду случалось не раз и не два бледнеть под его взором, добро — если гневным: хуже приходилось тем, на кого Фридрих смотрел спокойно и холодно, как на что-то, чего уже просто не существует. Правда, он никогда не срывался до полного помрачения, и если вассал, вызвавший монаршее возмущение, находил себе оправдание, то император всегда его выслушивал. Но была ещё одна напасть: Фридрих мог объявиться в любой части Германии совершенно неожиданно. Он не обосновался в столице (каковой, собственно, и не стал себе заводить!), а «правил в седле», объезжая графства и герцогства, когда и как ему вздумается. Свою клятву, данную при коронации, — «защищать вдов и сирот», — Фридрих исполнял честно, зато многие обещания, розданные вассалам, забывал тотчас, если только вассал проявлял непокорность.
Правда, Леопольду везло. Хотя как правитель он иной раз бывал не менее дерзок, чем в своё время злополучный Генрих Лев[89], разве что не стремился к столь обширным завоеваниям. Однако у него, в отличие от Льва, всегда хватало ума, чтобы поддерживать, людьми или деньгами, военные походы Фридриха. И поэтому император закрывал глаза на его честолюбие и вечную привычку по поводу и без повода задирать соседей.
Везло герцогу и с преемником Фридриха. Генрих Шестой, не обладая ни крутым нравом отца, ни его необычайным хладнокровием, ни громадным талантом полководца, унаследовал от покойного любовь к путешествиям и объезжал вассальные земли лишь немногим реже, чем это делал Барбаросса. Однако в гости к Леопольду Австрийскому до поры до времени император не спешил. И когда в середине августа тысяча сто девяносто третьего года от Рождества Христова герцогу сообщили, что его величество находится в одном дне пути от Вены и собирается посетить Леопольда в его любимом замке Дюренштейн, хозяин замка встревожился, а быть может (в чём никогда не признался бы себе) — даже испугался. Более всего мучил вопрос: почему именно Дюренштейн? Ведь были вблизи Вены и другие цитадели, не менее удобные для приёма императора, и в них герцогу Австрийскому тоже случалось порой жить подолгу. Так почему же — Дюренштейн?
Конечно, Леопольд догадывался, что Генрих давным-давно проведал о его тайне. Однако, во-первых, у императора не было доказательств (болтать-то могут что угодно!), а во-вторых, даже если предстоял разговор об этой самой тайне, то так ли уж необходимо обсуждать это прямо в Дюренштейне? Да ещё — сейчас, когда у Леопольда появились веские основания думать, что в его дела сунули нос люди, которых он предпочёл бы держать за тысячу лье от себя!..
— Вот если ты, милостивый мой, отщипнёшь ещё пару таких крылышек, то император, воссев за стол, непременно решит, что в твоих лесах завелись бескрылые куропатки! Он подумает: «Как же так!? Моим охотникам нужно расставлять силки, стрелять из луков, чтобы добыть к моему царственному столу этих вкусных птичек, а охотники хитрого герцога Лео просто ходят по лесу и собирают их в мешки!» И непременно потребует, чтобы ты ему прислал таких пять-шесть сотен — для разведения. А как же? Нехорошо! У императора — нет, а у какого-то там герцога — есть... Я не хочу сказать, что ты какой-то там. Но Генрих непременно так подумает!
Герцог слушал болтовню своего шута Клюгхена с раздражением. Иногда шут умел удивительно угодить ему своими наглыми речами и идиотскими выходками. Но в этот день его бесконечные рассуждения казались совершенно не к месту.
— Если тебя одолела зависть, оторви и ты ножку куропатки и съешь, я разрешаю! — досадливо воскликнул Леопольд.
— О, не-ет! — Клюгхен скорчил трагическую физиономию, хотя шёл позади герцога, и тот не мог видеть его мины. — Если я слопаю одну ножку, то захочу и вторую, а там и — третью. И в конечном счёте мне захочется умять больше, чем съела ваша милость! А разве я успею за вами? Да ни за что! Лучше уж я оторву ухо у этого поросёнка! Поросячьи жареные уши ещё вкуснее куропаток, и тут уж императору не будет обидно: никому не захочется разводить в своих владениях одноухих свиней...
— Вот я сейчас самому тебе откручу ухо, и ты дашь начало породе одноухих шутов! — рявкнул Леопольд, оборачиваясь и замахиваясь на Клюгхена кулаком.
— Эй, эй, эй, Лео! Да ты спятил! — завопил шут, живо ныряя под стол и с ловкостью кошки выскакивая по другую его сторону. — Во-первых, я буду не одноухим шутом, а четырехухим: вон у меня ещё три уха на шапке! А во-вторых, неужто ты станешь есть моё ухо? Ведь это дойдёт до нашей Святой Церкви, и папа Целестин тебя от неё отлучит. Ибо каннибальство осуждается если и не так, как ересь, то чуть-чуть поменьше. Людей, как я понимаю, пожирать можно, но — только по большим праздникам и так, чтоб никто не видел. А ты хочешь открутить моё ухо перед самым появлением его величества!
Леопольд уже собирался швырнуть в назойливого шута кубком, но тут с одной из башен Дюренштейна донёсся протяжный звук сразу двух труб.
— Едет наконец! — прошептал герцог и ощутил, как по его спине ползёт противная струйка пота.
