– Ты что-то ищешь? Не бойся, мы не потеряемся, – успокаивал ее я. – Центр Парижа я очень хорошо знаю.
Марта посмотрела на меня странно и – с заминкой – ответила:
– Я тоже.
– То есть ты знаешь, куда идти? Мне казалось, ты не была в Париже.
– И во Франции не была, и вообще в Европе, – она остановилась, не доходя до светофора каких-то пять шагов, – но о Париже приходится много узнать, когда учишься французскому. Он часть профессиональной картины мира.
– И что о нем рассказывают?
– О, все с сотворения мира, – заверила она. – Нотр Дам, Людовик XIV, взятие Бастилии, Лувр, катакомбы, алжирские мигранты, которых запрещено называть афрофранцузами. Мулен Руж, Монмартр и Галери Лафайет.
– Кстати, пойдем посмотрим их витрины, – вспомнил я, потому что мы как раз дошли до Гранд опера.
– Какие витрины?
– Ну, в Лафайет.
Она вертела головой, не узнавая те места, о которых было так много в ее учебниках, и смотрела на меня недоверчиво.
– Да очнись же, Марта, вот бульвар Хаусманн.
– Осман, – сказала она машинально. – «Х» во французском не читается.
– А, точно. Никогда не помню это правило. Так что, пойдем внутрь?
– Нет, я не могу, Джонатан.
Почему? Там красота. А под крышей есть смотровая, оттуда и Монмартр, и Эйфелева башня видны.
– Давай просто к Эйфелевой башне. К смотровой на площади…
– Ты устала? – наконец догадался спросить я.
Мне ещё только предстояло узнать, что она при всей своей терпеливости довольно хрупкая, устает от хождения не меньше, чем от разговоров, а на переваривание впечатлений ей надо больше времени, чем мне. Но в тот вечер я не мог думать ни о чем, кроме кастинга и Парижа. И не мог понять, что творится у нее внутри, я и потом никогда не знал этого.
– Не то, что устала, просто для меня это чересчур.
– Что?
Она молча показала куда-то себе под ноги, потом на здание Опера, потом развела руками над головой и уронила их, как неживые.
– Все-таки ты устала, – заключил я, внутренне радуясь, что она не показала на меня. – Все, давай дойдем до смотровой, и оттуда назад в хостел.
– До смотровой на Эйфелевой башне? – спросила она испуганно.
– Нет, поближе. До реки.
– Какой реки?
– Большой. Которая тут повсюду. Там еще с одной стороны огромное совковое здание, примерно как в Питере в Автово. И с другой стороны такое же совковое здание. А под ногами плитка, а внизу река и всякие фонтанчики и парки.
– Площадь Трокадеро?
– Не знаю, там нигде нет табличек. И я не читаю по-французски.
Мы шли по бульвару Осман, который я всю жизнь называл Хауссман, потому что в Академии Русского балета нас не учили французскому, а говорить с местными нам тут и в голову не приходило, зачем, если русских целая толпа. Я думал, что она без меня почти неделю гуляет по Парижу, который никогда не видела и так хорошо знает по книжкам, и это такой культурный шок для нее, что сейчас она и Триумфальную арку не узнает. Но как же улететь, не увидев всего этого?
Она молчала и молчала, до самой смотровой, только все озиралась и останавливалась, читая таблички на домах с каким-то недоумением, а уже на площадке тянулась всем телом к этому – в самом деле красивому – виду на Эйфелеву башню, что-то говорила себе под нос по-французски и смотрела на меня, как ребенок на новогоднюю елку. Или нет. Как на деда Мороза.
– Ты очень уже устала.
– Откуда ты знаешь? – спросила она, жмурясь, как на свету, хотя уже совсем стемнело и накрапывал дождь.
– Тебя пошатывает. Давай я тебя тут сфотографирую, и поедем спать.
– Спать… да.
Марта еще поозиралась и села на парапет, как-то угловато подобрав под себя колено. Я походил туда-сюда, настраивая фотик, но кадр выходил какой-то глупый, как на сотне фотографий туристов с площади Трокадеро. Я и Эйфелева башня. Я – Эйфелева башня. С ее-то ростом совсем идиотски смотрится.
– Слушай, – я опустил фотик, – нет, так не годится. Встань на парапет.
Она вскарабкалась, повернулась в профиль, старательно выпрямляя спину. Макушка ее казалась совсем вровень со шпилем, и в темноте она уже сливалась с горизонтом.
– Оййй, кошмар, Марта. Нет. Не то. Распусти волосы и присядь, как русалочка.
– А вода где же? – сказала она с какой-то другой улыбкой, растерянно подняв брови.
Села на камень, снова подобрала ноги и потянула резинку с косы.
Волосы ее потекли с головы таким живым водопадом, что я всем телом ощутил эту теплую воду, словно дотронулся до них. Ни на какой растяжке невозможно так мгновенно ощутить себя целиком.
– Tu es bien? – окликнула меня Марта. – Джонатан?
Я сглотнул, поднял фотик и сделал этот кадр. Темнота, моросящий дождь и тяжелая штора ее невозможных волос. До хостела было еще очень долго, но уже можно было воображать себе прикосновение к этой намокшей косе. И немного к затылку. И к пальцам, которые заплетают эту косу.
