Вспоминая тот момент, взрослый Ахилл сознавал, что это не мог быть первый случай эрекции в его жизни. Однако то был первый случай, застрявший в памяти. Он ничего не мог с собой поделать: она выглядела такой беззащитной. Искалеченная, окровавленная, страдающая. Это он причинил ей боль. Она ради него покорно прошла по коньку крыши, и теперь, сломавшись, как веточка, по‑прежнему смотрела на него обожающим взглядом в готовности сделать все, лишь бы он был доволен.
Он не знал тогда, откуда это чувство – не знал даже, что это за чувство такое, – но ему понравилось.
С пиписькой, затвердевшей как косточка, он потянулся к сестре. Он не знал, зачем: конечно, он был благодарен, что Пенни не собирается ябедничать, но вряд ли дело было в этом. Он подумал – погладив тонкие темные волосенки сестры, – что, наверное, хочет выяснить, сколько ему в итоге сойдет с рук.
Ничего и не сошло. Через секунду с воплями налетели родители. Ахилл, защищаясь от отцовских ударов, вскинул руки и заорал: «Я же это видел в „Мэри Поппинс"!», но алиби оказалось не прочнее зонта: папа исколотил его на совесть и до конца дня запер в комнате.
Конечно, иначе кончиться не могло. Папа с мамой всегда про все узнавали. Оказывается, маленькие бугорки, которые прощупывались у Ахилла с Пенни под ключицами, посылали сигнал, если кто‑то из них получал травму. А после случая с Мэри Поппинс мама с папой не удовольствовались обычным имплантатом. Куда бы ни направлялся Ахилл, даже в уборную, за ним следовали три‑четыре пронырливых дрона величиной с рисовое зернышко.
Два урока, полученных в тот день, определили всю его жизнь. Первый – что он гадкий, гадкий мальчишка и не смеет следовать своим побуждениям, как бы хорошо от этого ни становилось, а не то отправится прямиком в ад.
Второй – глубокое, въевшееся на всю жизнь уважение к вездесущим системам наблюдения.
Среди рифтеров нет врачей. Ходячие развалины обычно не добиваются успехов в медицине.
Конечно, рифтеров, нуждавшихся в лечении, хватало всегда. Особенно после бунта корпов. Рыбоголовые выиграли ту войну, не слишком напрягаясь, но все равно понесли потери. Некоторые погибли. Ранения и функциональные нарушения у других не поддавались исправлению подручными медицинскими средствами. Одним помощь требовалась, чтобы выжить, другим – чтобы умереть без лишних мучений. А все квалифицированные доктора были на другой стороне.
Никто не собирался оставлять раненых товарищей на милость проигравших только потому, что корпы владели единственной больницей в радиусе четырех тысяч километрах. В итоге рифтеры составили вместе два пузыря в пятидесяти метрах от «Атлантиды» и набили их медицинской аппаратурой из вражеского лазарета. Оптоволоконные кабели позволяли корповским мясникам практиковать свое искусство на расстоянии, а взрывные заряды, прилепленные к корпусу «Атлантиды», избавляли тех же мясников от мыслей о саботаже. Побежденные со всем старанием заботились о победителях – под страхом взрыва.
Со временем напряженность спала. Рифтеры теперь избегали «Атлантиды» не из недоверия, а от равнодушия. Постепенно все прониклись мыслью, что внешний мир представляет для рифтеров и корпов большую угрозу, чем они – друг для друга. Заряды Лабин снял года через три, когда о них все равно забыли. Больничные пузыри использовались до сих пор.
Травмы не редкость. При темпераменте рифтеров и ослабленной структуре их костей они неизбежны. Однако на данный момент в лазарете всего двое, и корпы, наверное, очень довольны, что рифтеры несколько лет назад соорудили эту постройку. Иначе Кларк и Лабин притащились бы в «Атлантиду» – а где они побывали, всем известно.
А так они приблизились ровно настолько, чтобы сдать Ирен Лопес и ту тварь, что ею пообедала. Два герметичных саркофага, сброшенных из погрузочного шлюза «Атлантиды», поглотили вещественные доказательства и до сих пор передают данные через пуповину оптоволоконного кабеля. Тем временем Лабин и Кларк лежат на соседних операционных столах, голые как трупы.
Никто из корпов давным‑давно не осмеливался приказывать рифтерам, однако оба они подчинились «настоятельным рекомендациям» Джеренис Седжер, посоветовавшей избавиться от гидрокостюмов. Уговорить Кларк оказалось сложнее. Дело не в том, что она стесняется наготы: на Лабина свойственные ей тревожные сигналы не реагируют. Но автоклав не просто стерилизует ее подводную кожу – он ее уничтожает, переплавляет в бесполезную белково‑углеводородную кашу. И она, голая и беззащитная, заперта в крошечном пузырьке газа под гнутыми листами металла. Впервые за много лет ей нельзя просто выйти наружу. Впервые за много лет океан способен просто убить ее – ему всего‑то и надо, что раздавить эту хрупкую скорлупку и стиснуть ее в ледяном жидком кулаке.
Конечно, это временная беззащитность. Новую кожу уже готовят, запрессовывают. Всего‑то пятнадцать‑двадцать минут продержаться. Но сейчас она чувствует себя не голой, а вовсе лишенной кожи.
