Она посмотрела на Пенната. Он посмотрел на нее. Их глаза говорили на тайном языке чувств, и девушка поняла, что он чувствует то же самое. В этот момент Пинария осознала, что пропала, и разразилась слезами. Люди, собравшиеся приветствовать Дорсона, решили, что это слезы радости и облегчения, и почтительно склонили головы при виде святой девственницы, столь глубоко тронутой очевидным свидетельством благоволения богов к народу Рима.
Возможностей уединиться у скучившихся на вершине защитников Капитолия было немного, но для оказавшейся среди них весталки даже здесь сумели создать особые условия. В то время как остальные спали все вместе в залах храмов и общественных зданий, а то и на улицах, Пинарии предоставили маленькую комнату при храме Юпитера.
Вход в комнату Пинарии находился позади храма, не на виду, но дверь не запиралась. Интересно, что именно Пеннат и предложил Дорсону установить с внутренней стороны двери запор, чтобы никто, даже случайно, не мог войти к весталке незваным. Поскольку Пеннат умел прилаживать такие замки, ему это и поручили.
– Какой ты умелый парень! – заметил Дорсон после того, как замок был установлен.
Однажды ночью в дверь Пинарии постучали.
Час был поздний, но она не спала и, встав с постели, сразу подошла к двери. Не спрашивая, кто там, девушка открыла дверь и увидела плечи и голову юного раба в свете луны. Первой ее мыслью было, что он, наверное, сошел с ума, если пришел к ней такой ясной ночью, когда все залито светом луны и каждое движение бросается в глаза. Что, если его заметили?
В следующий миг он вошел внутрь, закрыв за собой дверь, а спустя еще миг уже обнимал ее и прижимал к себе. Пинария первая припала к его губам. До сего раза она никогда не целовалась с мужчиной, и ей казалось, что в поцелуе слились не только их губы, но и дыхание, и сердцебиение.
Весталки не привыкли обнажаться даже среди себе подобных, но он стремился к ее наготе, и она позволила ему раздеть себя, а потом помогла ему снять тунику: ей не хотелось, чтобы оставалось хоть малейшее подозрение в том, что сейчас что-то делается против ее воли, а не по ее горячему желанию.
Разумеется, даже в своей невинности девушка кое-что знала об акте плотского соития, но и представить себе не могла, что за ощущения сопровождают проникновение твердой мужской плоти в ее тело. Правда, поначалу она почувствовала боль, но эта боль была ничем по сравнению с последовавшим за ней восхитительным наслаждением, высшего пика которого они, слившись в гармонии, достигли одновременно. Волна божественного экстаза прокатилась по всему ее телу.
Дело было сделано, и пути назад не было.
Все лето и всю осень город оставался во власти галлов. Более прохладная погода принесла защитникам Капитолия некоторое облегчение, зато гораздо хуже стало с припасами. Ежедневный паек пришлось снизить до ломтя хлеба и чашки вина.
Внизу дикари продолжали жечь и разрушать здания, отравляя воздух дымом. После нескольких неудачных попыток штурма они сняли с Капитолия осаду, но холм оставался в окружении и под постоянным наблюдением.
Осенней ночью, когда воздух был прохладным, но едким от дыма, Пинария и Пеннат лежали обнаженные на ее постели, и луна сквозь высокое окошко освещала их потные тела. Была полночь, но любовники и не думали тратить на глупый сон время, в которое можно было наслаждаться друг другом.
В любви Пеннат оказался неутомимым, это радовало Пинарию, но отнюдь не удивляло. Что удивило ее, так это сила собственного желания, которое было таким же большим, как у него, если не больше. С той же истовостью, с какой прежде лелеяла священный огонь в очаге Весты, теперь она пестовала свой внутренний огонь, столь же священный, ибо он увлекал ее в неземные выси и дарил блаженство, доступное лишь богам. Пинария боготворила все его тело, и особенно тот орган, который переносил ее в обитель наслаждения. Она восхищалась этим органом, столь мощным и столь уязвимым, что его, казалось, просто необходимо было укрывать, погружая в ее влагалище. Разумеется, подобные мысли отдавали богохульством, только вот богов поблизости не наблюдалось. Весталка уже не была девственницей, раб превратился в господина. Мир перевернулся вверх тормашками, но почему-то никогда раньше Пинария не жила такой полной, такой насыщенной жизнью.
«Все спокойно!» – донесся сквозь маленькое окошко оклик ближайшего часового. Его повторили на всех сторожевых пунктах, по всей оборонительной линии. Священных гусей Юноны, дабы спасти их от галлов, перенесли из нового храма богини на Авентине и держали в загончике рядом с храмом Юпитера.
– Скоро нам придется их съесть, – сказал Пеннат.
– Гусей? Они посвящены Юноне! – удивилась Пинария.
– Но какой прок от гусей богине, если все ее почитатели перемрут с голоду?
– Никто не осмелится коснуться их!
– Однако я заметил, что им уменьшили выдачу зерна. Гуси страшно тощают. Скоро на них не останется мяса, которое можно было бы есть. Лучше съесть их сейчас, пока они еще могут нас немного насытить.
– Люди скорее съедят собак!
