Западный берег Тибра оставался по большей части неосвоенным, и трое беглецов свернули с дороги в надежде затеряться в густых зарослях. Узкая тропа привела их в высокую рощу, мягкая лесная почва поглощала звук шагов. Пробившийся сквозь густые кроны солнечный луч упал на старый каменный алтарь посреди маленькой прогалины. Луцию более, чем когда-либо, казалось, что все это происходит во сне.
– Что это за место? – прошептал он.
– Роща фурий, – глухо ответил Гай. – Она названа так в честь Тисифоны, Мегеры и Аллекто – мстительных сестер, карающих смертных грешников безумием. Видишь, они изображены на алтаре с бичами, факелами и со змеями вместо волос. Они старше Юпитера, ибо зародились из крови, пролившейся, когда титан Кронос кастрировал своего отца Урана. Их породило преступление, свершенное сыном против отца. Но я всегда чтил своего отца и своего деда. За что же фурии привели меня сюда?
Он упал на колени перед алтарем, а по роще уже разносились крики преследователей.
– Филократ, мой меч у тебя?
– Хозяин, прошу тебя… – взмолился раб.
Приставь острие к моему сердцу. В храме Дианы я дал слабину, позволив остановить себя. Сделай это для меня, Филократ. Сделай сейчас!
Он откинул голову и выпятил грудь.
– Господин, я не могу!
– Я приказываю тебе, Филократ!
Сотрясаясь от рыданий, молодой раб обратил острие меча против себя и упал на него. Его предсмертный крик разнесся по лесу и был услышан преследователями, которые находились уже неподалеку.
Стоя на коленях над телом раба, Гай пригладил его волосы, извлек меч из его груди и, взглянув на Луция, протянул рукоять тому.
– Это то, чего хотят фурии, – прошептал Гай. – То, чего они требуют от тебя, Луций. Ты уже прошел через нечто подобное, когда сразил Антилла, а сейчас должен покончить со мной.
– Сделать то, чего желаю меньше всего на свете? – воскликнул Луций.
– Разве лучше будет позволить врагам подвергнуть меня пыткам, а потом изрубить в куски?
Луций взял меч. Не в силах смотреть Гаю в лицо, он обошел его, опустился рядом с ним на колени, крепко обнял его одной рукой и приставил клинок к его горлу.
– Да пребудут они вовеки рабами сената!
Это проклятие вырвалось у него с последним вздохом. В следующее мгновение Луций полоснул его клинком по горлу. Гай дернулся, кровь потоком хлынула на руку Луция. Луций отпрянул и поднялся на ноги, а еще содрогавшееся тело Гая упало рядом с телом раба. Меч, выпавший из руки Луция, упал между ними. Сам он отступил и скрылся в зарослях буквально за миг до того, как на поляну выбежали преследователи.
– Клянусь яйцами Нумы, он издох! – вскричал один из них. – Гляньте на эти два трупа: сначала он приказал рабу убить его, а потом раб покончил с собой. Вот и меч здесь валяется. Проклятый трус все-таки улизнул от нас.
– Не важно! – махнул рукой другой. – Награда все равно наша, кто бы его ни прикончил. Консул Опимий назначил награду за голову каждого гражданина из его списка, а самую щедрую – за голову Гая Гракха! И я ее получу!
С рычанием оттеснив остальных, он поднял меч и принялся наносить удары по шее Гая, пока не отделил голову от туловища. Кровь и ошметки плоти забрызгали и его сообщников, и каменный алтарь. Брызги попали и на лицо затаившегося в зарослях Луция, но он не посмел даже моргнуть.
– А с рабом что? – спросил кто-то, пнув ногой тело.
– Пусть валяется, он ведь ничего не стоит. А мы, друзья, вернемся в город: там еще осталось кого прикончить.
Сжигаемый гневом и парализованный ужасом, Луций не проронил ни звука и остался незамеченным. После того как преследователи ушли, он поднял руку, нащупал под туникой фасинум и, дивясь тому, что все еще жив, прошептал молитву, обращенную к той неведомой силе, что сберегла его.
В последующие дни на основании чрезвычайного положения более трех тысяч римских граждан были преданы смерти, а движение Гракхов подавлено и уничтожено. Примечательно, что Луций пережил и эту гекатомбу. Много дней он сидел взаперти дома, с ужасом ожидая стука в дверь, но его имя в официальных списках врагов государства так и не появилось. Почему так получилось, он не знал, хотя в последнее время его отношения с Гаем носили более личный, нежели общественный, характер. В любом случае расправа миновала его, а уж что было причиной такого везения, так и осталось загадкой.
Луцию казалось, что в его судьбе нет ни логики, ни смысла. Он сторонился Тиберия с Блоссием и избежал их участи, к своему стыду и печали. Однако, смело связав себя с делом Гая, он также не разделил его участи, к ничуть не меньшему своему стыду. В конце концов Луций пришел к заключению, что его жизнь словно зачарована и защищена от обычных капризов непостоянной Фортуны. В оставшиеся дни и годы он полностью порвал с политикой и посвятил себя работе, занимавшей все его время, благо потребность в строительстве дорог была велика.
