Разговор зашел об учебе мальчика, который как раз сейчас читал «Энеиду» – последнюю поэму Вергилия, любимого поэта императора. Это произведение поэт создал в ответ на просьбу императора сотворить римский эпос, достойный стоять в одном ряду с «Илиадой» и «Одиссеей» великого эллина Гомера. Длинная поэма повествовала о похождениях воителя из Трои Энея, который провозглашался сыном Венеры и прародителем римского народа. Согласно Вергилию, Эней был предком не только нынешнего императора и его божественного дядюшки Юлия, но также предком Ромула и Рема.
Возможно, у Луция и были некоторые сомнения в исторической достоверности Энеиды, но делиться ими с мальчиком он не стал. Ибо сомнений в том, что творение Вергилия по всем статьям устроило императора, у него не было.
Перекусив, они отдыхали. Несколько старых знакомых Луция, проходя мимо, остановились, чтобы поздороваться и поговорить. Сенатор с гордостью представил им внука. Разговоры касались главным образом заморской торговли, цен на рабов, сравнительных достоинств и недостатков водного и сухопутного способов транспортировки товаров, а также того, кому достанутся выгодные строительные подряды на работы по дальнейшему расширению и украшению города.
– Как видишь, мой мальчик, – заметил дед, – основные дела делаются теперь даже не на Форуме, а здесь. В былые времена, конечно, все разговоры вертелись бы вокруг политики да войны. Но в настоящее время война представляет собой лишь некий род деятельности, осуществляющийся на дальних рубежах и способный (или неспособный) повлиять на ход торговли. Политики, в прежнем понимании этого слова, включавшем свободное обсуждение государственных дел и принятие решений, рождающихся в спорах, более не существует. Можно, конечно, посудачить насчет интриг внутри императорской фамилии и погадать, кто из членов ближнего императорского окружения обладает нынче бо́льшим влиянием – да и то шепотом.
Наконец, поупражнявшись, искупавшись, подкрепившись и отдохнув, дед и внук отправились в раздевалку. Юный Луций надел ту самую тунику, в которой и пришел, а его дед с помощью того же раба, который его брил, обрядился в тогу.
– Тога – это не просто одежда, но облачение благородного мужа, которое он носит так же, как держится сам: с гордостью и достоинством, – пояснил Пинарий-старший. – Плечи следует расправить, голову держать прямо. Особое внимание надлежит уделить ниспадающим складкам. Если их слишком мало, ты будешь выглядеть завернутым в простыню, а если слишком много, так будто обвешался предназначенным для стирки бельем.
Смех мальчика порадовал Луция – он свидетельствовал о том, что внук на все обращает внимание: присматривается, прислушивается, учится.
Раб подал какую-то блестящую безделушку на золотой цепочке. Луций через голову надел цепочку на шею, а «висюльку» спрятал под тогу.
– Что это, дедушка? – поинтересовался мальчик. – Какой-то амулет?
– Это не просто амулет, малыш. Он очень важный, очень древний, и как раз сегодня я надеваю его в последний раз. Но о нем мы поговорим позже, пока же хочу показать тебе кое-что в городе. Мне хочется, чтобы некоторые места ты увидел моими глазами.
– Должен ли я вызвать носилки? – осведомился раб.
– Не думаю. Колени мои распарились, а раз так, то мне не повредит пройтись пешком. Если, конечно, ты, непоседа Луций, не будешь убегать от меня – мне за тобой не угнаться.
– Нет, дедушка, я буду идти рядом.
Луций кивнул. Какой вежливый мальчик: уважительный, воспитанный, прилежный, аккуратный, чистоплотный. Можно сказать, продукт своего времени. Что ни говори, а жизнь стала более упорядоченной, мирной и более предсказуемой, чем в бурное время гражданских войн. Предки могли бы гордиться юным Луцием, как могли бы гордиться гармоничным миром, который, ценой тяжкого труда и пролитой крови, выстроили наконец их потомки.
Когда они направлялись к выходу из бань, на лице Луция-младшего отразилось возбуждение, он даже нервно прикусил нижнюю губу.
– В чем дело, мой мальчик?
– Да вот, дедушка, я подумал – мы с тобой гуляем, обо всем беседуем, а папа говорит, что есть нечто, о чем ты категорически не желаешь разговаривать. Причем ты нынче единственный, кто сам видел, как это случилось.
– А, ну конечно. Я понимаю, о чем ты пытаешься сказать. На том месте будет наша первая остановка. Но сразу предупреждаю: смотреть там сейчас нечего.
– Нечего?
– Сам убедишься.
Они направились к Театру Помпея. Старый Луций вышагивал медленно, причем вовсе не из-за коленей. Когда они достигли вершины, сердце его колотилось, кожу покалывало, дыхания не хватало. Даже по прошествии стольких лет, приближаясь к этому месту, он не мог не испытывать ужаса.
Они подошли к кирпичной стене.
– Это здесь, – промолвил Луций. – Именно на этом месте божественный Юлий, твой троюродный дядя, встретил конец своей земной жизни.
Мальчик нахмурился:
– А мне представлялось, будто это случилось в зале собраний, у подножия статуи Помпея.
