– Я видел, Гай Цезарь! Именно эта суета и давка задержали мое продвижение. Я умираю от жары, тога, будто сизифов камень, давит грудь, – ответил Макрон, любуясь лошадьми в раззолоченных попонах.
– Не хнычь, старик! Лучше поехали быстрей к моей ненаглядной невесте.
Калигула с легкостью вскочил в колесницу, дождался, пока Макрон займет место рядом, и Евтих хлестнул длинным бичом. Они выехали за ворота.
Крики толпы оглушили Невия: казалось, весь Рим собрался у ворот дворца Тиберия. Преторианцы с трудом освобождали дорогу, давая путь свадебному кортежу.
Они продвигались медленно, из толпы кидали охапки цветов, отовсюду неслись приветствия, пожелания счастья. Каждый крик будто бичом хлестал Макрона. Больше всего ему хотелось на глазах этих глупых плебеев схватить за горло Калигулу, излучавшего счастье и непомерное самодовольство, придушить и услышать, как хрустнут его шейные позвонки. Эта мысль настолько завладела им, что руки сами собой потянулись к горлу Гая, но тот неожиданно обернулся, и опомнившийся вмиг Макрон дружески его обнял и замахал рукой, приветствуя толпу. Ненависть ушла, затаилась глубоко в сердце, и тупое равнодушие завладело душой, принеся временное облегчение.
Дом Силана украсился гирляндами цветов, дорога была покрыта густым ковром розовых лепестков. Преторианцы сдерживали толпу, прижимая людей к стенам домов. Марк Юний сам встречал процессию на пороге.
Калигула резко осадил лошадей и легко соскочил с колесницы.
– Приветствую тебя, Гай Цезарь! – громко сказал Силан.
– Приветствую благородного сенатора Марка Юния Силана!
Громкие крики одобрения неслись отовсюду. Калигула переступил порог дома, номенклатор отдернул пурпурный занавес, и Гай замер в восхищении. Ослепительная Юния стояла пред ним, ее мантия и корона сияли, как тысячи солнц. Свита жениха несколько мгновений безмолвствовала, мужчины жадно рассматривали прекрасную невесту. Макрон даже дышать перестал: ему показалось, что сердце сжала цепкая рука, не давая ему сделать толчок. Казалось, все уже видели Клавдиллу в различных обличиях, но именно сегодня, в свой самый счастливый день, она была несказанно красива. Вечная, божественная любовь сделала ее такой.
Вчерашний образ соблазнительной египтянки вмиг стерся из памяти Макрона. Пред ним стояла истинная римлянка, белокурая патрицианка. И бешеная, всепоглощающая страсть безумной волной окончательно затопила его измученную душу.
Даже Калигула был потрясен тем, каким целомудрием и невинностью веяло от ее нового облика. Он нерешительно и нежно взял ее тонкую руку и, склонившись, тихо прошептал:
– Моя! Наконец-то моя! На всю жизнь, что отмерили нам боги!
Юния крепко сжала его ладонь, глаза ее сияли, наполненные безграничным счастьем. Он не выдержал и страстно поцеловал ее на глазах у гостей. Громкие рукоплескания послышались со всех сторон, Силан аккуратно промокнул краешком тоги заслезившиеся глаза. Макрон заметил, что мачеха Юнии наблюдает из-за колонны. Она была одета в скромную столу, и он догадался, что ее не позвали на праздник. Ему стало жаль эту печальную женщину – так же, как он, Кальпурния была здесь чужой. Ее преследовала старая ненависть, а его – страшные муки неразделенной любви. Он насильственно улыбался в ответ на приветствия, с трудом отвечая на вопросы друзей, а женщина просто стояла одна за колонной, обделенная вниманием окружающих. Было заметно, как глубоко она страдает.
Неожиданно для себя Макрон шагнул к ней.
– Приветствую тебя, госпожа! – сказал он. – Почему ты не стоишь рядом со своей дочерью в такой важный для нее день?
Лицо ее потемнело от нахлынувших чувств.
– Я стала старой и уже не нужна своему знатному мужу. Падчерица ненавидит меня с детства. Я искренне пыталась заменить ей мать, умершую при родах, но всякий раз она отвергала меня. Теперь, став могущественной благодаря этому браку, она отыгрывается за все.
Конечно, Кальпурния умолчала о том, как она сама была жестока с маленькой девочкой, и как издевалась над ее любовью и верностью Сапожку, и что сейчас получает по заслугам. Но ей хотелось, чтобы этот господин пожалел ее. Сердцем она чувствовала, что он глубоко страдает, но не понимала почему.
– Сердце ее полно ядовитого зла, она – Геката в обличье Венеры, – продолжила Кальпурния. – Я даже немного рада, что она выходит замуж за Калигулу, по крайней мере, не пострадает другой человек, порядочный и с более добрым нравом.
Она говорила все это без злости, с потаенной горечью, но Макрон уже пожалел, что подошел к ней из глупой прихоти, и тихо отдалился, оставив Кальпурнию одну. Ему стало легче, что не он один страдает в этот счастливый для всего Рима день.
Калигула уже смотрел по сторонам, выискивая своего посаженого отца.
– Макрон, пора выезжать! – сказал он.
Гости расступились, освобождая дорогу. Раздался торжественный гимн в честь молодых, заполнив благородными величественными звуками атриум. Впереди гордо выступал Гай Цезарь со своим посаженым отцом, за ними, скромно опустив голову в огненной фате, шла Юния рядом с надменным Силаном.
