В тот день, когда Кассия решила попросить отца выделить ей средства и нескольких рабов, в числе которых обязательно должна быть Олуэн, и отправить ее на некоторое время в Афины, она сначала совершила в своей комнате подношение Тайному Божеству. Возле статуэтки лежали кампанские яблоки, африканские сушеные фиги, гроздь черного винограда. На установленном перед алтарем треножнике дымилась ароматическая смола. По кровле дома стучали редкие капли дождя.
Зайдя в атрий, откуда доносились голоса, Кассия застыла на пороге, с изумлением глядя на родителей. Они стояли по разные стороны от имплювия - окаймленного четырьмя колоннами углубления в центре зала, куда прямо сейчас лилась, ударяясь о зеленоватую поверхность воды и разбиваясь на брызги, дождевая струйка из отверстия в центре потолка.
- Я все-таки еще твой муж, - глухим голосом говорил Секст Старший. Его лицо бледностью напоминало маску мима. Секст заметил вошедшую Кассию, но был так взвинчен, что даже присутствие дочери не удерживало его от неосторожных слов. - Согласно древним законам Рима, ты являешься моей собственностью. Я имею право запретить тебе ехать туда!
- О да! - с горечью ответила Луцилла, не поворачиваясь в его сторону. Она стояла в тени колонны, и Кассия не могла разглядеть ее как следует, однако что-то во внешности матери казалось ей странным. - Согласно древним законам Рима, ты даже вправе убить меня, никому ничего не объясняя. И лучше тебе так и поступить!
- Луцилла! - воскликнул отец. Он словно намеренно стоял так, чтобы их разделял водоем, не позволяющий ему броситься на жену. - Ты не можешь пойти к этому чудовищу!
- Я не могу не пойти, - возразила Луцилла. - Хотя бы для того, чтобы мы все не погибли! Если ты не думаешь о себе, и если моя жизнь для тебя ничего не значит, то подумай хотя бы о них! Неужели ты не понимаешь, что их он тоже не пожалеет?! - Луцилла дернула подбородком в сторону дочери, лишь теперь показав, что знает о ее присутствии, и направилась к выходу из дома.
- Да, ты права, но зачем было так разукрашивать себя?! - в отчаянии воскликнул Секст Кассий.
Луцилла остановилась и резко обернулась. Где-то на небе разошлись тучи, и теперь на нее падал свет заходящего вечернего солнца, но и сейчас прочесть выражение лица было трудно из-за толстого слоя румян. Кассия в изумлении глядела на мать. Отец был прав: никогда прежде она не видела Луциллу такой разодетой и разукрашенной.
Длинное полупрозрачное, розового оттенка, просторное платье-стола подошло бы скорее молодой девушке, чем матроне. Губы были выкрашены в вызывающе яркий красный цвет, тонкие витые браслеты украшали узкие голые лодыжки, золотистые волосы, обычно завитые и уложенные, разметались, свободно падая на приоткрытую голую грудь.
Кассия, уже имевшая некоторый опыт, могла поклясться, что приняла бы эту женщину за гетеру из лупанара, если бы не знала ее как свою мать.
Луцилла не успела ответить мужу. Ей помешал стук во входную дверь и появление в атрии двух рослых длинноволосых германцев из личной охраны императора. Они были во всеоружии, - шлемы, панцири, мечи, - словно собирались вступить в сражение. В этом облачении они сошли бы за римлян, если бы были коротко пострижены.
- Госпожа, - произнес один из них, умудрившись даже это одно-единственное слово - domina - исказить своим варварским акцентом. - Просим тебя пойти с нами.
Луцилла, ничего не говоря, быстро направилась к выходу. Германцы последовали за ней.
Секст Кассий, прикусив губу, тяжело смотрел им вслед. Затем опустил голову, двинулся противоположную сторону, остановился и поднял воспаленные глаза, встретившись взглядом с дочерью.
- Куда ее увезли? - спросила Кассия, хоть и догадывалась, каким будет ответ.
- На Палатин, - сказал Секст Кассий, с трудом ворочая губами. Кассия подбежала к нему, взяла под руку и помогла дойти до кресла и сесть.
Кассия добавила в стоящий на столе серебряный кубок с водой вина из кувшина и поднесла напиток отцу. Тот отпил, проливая капли. Еще несколько дней назад Секст Старший с восторгом расхваливал бы это отменное фалернское, но сейчас даже не замечал его вкуса.
- Преторианцы сгоняют туда мужчин со всего города, чтобы они предавались за высокую плату наслаждениям с самыми знатными женщинами, - снова заговорил Секст. Глаза его горели опасным огнем, на лбу вздрагивала жилка. - Гай устроил во дворце лупанар. Половину вырученных денег он забирает себе на правах устроителя. Это один из его способов пополнить казну, которую он умудрился полностью истощить. Женщин он отбирает из числа понравившихся ему жен сенаторов и всадников, которых примечает на званых пирах.
- Когда он заметил маму? - спросила Кассия, понимая, что, скорее всего, слишком поздно узнала о случившемся, чтобы успеть применить свой дар.
- Два дня назад, когда мы были на званом ужине в Палатинском дворце, - отец вдруг привстал и с силой отшвырнул от себя пустой кубок. Серебряный сосуд со стуком ударился о колонну и упал в водоем.
