— Ничего не скажем! — безапелляционно отрубил Андрей, укладывая нетяжелую ношу поперек седла. — Пока у нас эти лошади и эти тряпки, мы свободные и знатные граждане великого Рима и отвечать на вопросы недоразвитого отребья не собираемся. А вот когда нам придется говорить, тут-то толмач и пригодится. Язык, понимаешь? Хватит трепаться, поехали к воротам.
Примерно в тот же час из Капенских ворот четыре рослых раба вынесли крытые носилки. Скупо украшенные, сделанные из простого палисандра, вышедшего из моды восемь лет назад, и без опознавательных знаков, будь то клановая раскраска или семейные гербы, они привлекли внимание кватерниона, дремавшего у костра.
— Стой, кого несут?! — крикнул страж в темноту.
Рабы остановились, а занавеска на окошке отодвинулась.
— Гражданин, у тебя левый передний раб хромает, — сообщил кватернион тоном пониже. Он не был так уж бдителен, просто иногда по ночам для страха устраивались подобные проверки. С тех пор как в закрытых носилках в город пробрались с полсотни ссыльных на Родос и устроили шумный скандал на форуме, а на обратном пути в тех же носилках вывезли архив общественных терм и таланта на три украшений.
Золотая монета звякнула о каменные плиты моста через неглубокий ров, чья-то рука в тонком шелковом рукаве высунулась в окошко и установила на крыше носилок спецфонарь, после чего портшез снова тронулся и исчез в темноте. Предчувствуя порку, левый передний раб постарался хромать на обе ноги, чтобы скрыть дефект ходовой части.
— Я говорю тебе и присягаю на верность всем богам Олимпа в том, что он нужен нам, — убедительно говорил женский голос, в котором чувствовались сила и воля настоящей латинянки. — Его утонченный ум нужен нашей свободолюбивой партии, как хлеб, как воздух.
— Не забывай, что он был сослан, — пробормотал человек, даже во мраке экипажа предпочитавший скрывать лицо плащом.
— Да, но за что? Искушенный в науках и искусствах, он не пожелал тратить свой интеллект и интуицию на сотрудничество с кликой продажного и бездарного диктатора!
— По-моему, он просто не политик, — мрачно заметил скрывающий лицо.
— Он вовсе не политик! — согласилась женщина. — Но разве политиков у нас недочет? Нет, клянусь всемогущей Дианой, уничтожительницей оленей, нам нужны просто умные люди! И я берусь убедить в этом того, чье имя не произносится в суетной поездке на носилках!
— С чего ты взяла, что он вообще не умер на чужбине, дорогая?
— О! Мои люди вняли особым указаниям, и вот недавно я получила весть с северных границ. Этот талантливый, но не от мира сего человек пал жертвой собственной страсти. Его не испугали проскрипции, изгнание он воспринял просто как возможность практиковать свои безмерные познания в далеких странах. Но страсть к учительству неискоренима. И когда где-то там, у готов, он наткнулся на пытливого римского юношу, то не смог устоять…
— Ну конечно, — хмыкнул скрывающий.
— А вот это меня не волнует! — вспыхнула скрытая в полумраке женщина. — Я с ним спать не собираюсь!
— Да уж надеюсь, — повторно хмыкнул собеседник.
— Пойми, нашему движению нужен мозг этого человека. Мы не знаем, когда он понадобится, но да упасет нас Меркурий хитроумный, чтобы в решительный час нам не пришлось советоваться со славным Пессимием или другим преданным нам телом, но не умом, за отсутствием такового, служакой!
Послышалась конская поступь, и, выглянув в окошко, пассажиры могли наблюдать двух встречных всадников в плащах и тогах, на белых лошадях. Через седло у того, кто был повыше и потемней волосами, лежало бесчувственное женское тело. Не удостоив взглядом носилки, они проскакали мимо.
— Патриции развлекаются, — прошептала гордая римлянка, сверкнув глазами. — А потом возникают дурацкие легенды о драконе, пожирающем крестьянок по ночам. О, клянусь Дианой, уничтожительницей мужчин…
— К делу! — воскликнул ее спутник. — Ты и вправду веришь донесениям своих агентов?
— Апатий не мог ошибиться, — просто ответила она. — Я была еще несмышленой девчонкой, когда отец водил меня на Форум слушать выступления великого ритора, а Апатий уже служил у нас, и память у него, старого контрабандиста и шпиона, превосходная. Человека он может забыть, но ювелирное изделие — никогда.
— Неужели вся твоя уверенность базируется на золотой безделушке с сапфиром? Ведь перстень он мог подарить, потерять, выменять на оливковое масло которого, как известно, не производят за пределами Римской империи. Его могли у него украсть…
— Никогда! — пылко возразила темпераментная собеседница. — Мой отец никогда бы не поверил этому. Не забывай, ведь этот отстраненный от жизни философ в совершенстве владеет приемами фехтования известными лишь избранным в разных частях света. Еще никому не удавалось обезоружить его, а уж отнять фамильную драгоценность, по преданию хранящую свет знания и дарующую особую проницательность, и вовсе немыслимо.
— Знавал я одного искусного фехтовальщика, — скептически, как настоящий циник, пробормотал мужчина, поплотнее запахиваясь в плащ, — его убили, сбросив с крыши ему на голову обыкновенное полено.
