— Зачем же, — Андрей постучал мастерком по свежей кирпичной кладке, пригладил известковый раствор, — вокруг твоей ноги я сооружу отдельно взятый саркофаг.
— Это привлечет внимание посетителей, — поспешно возразил Хромин, — и тебя разоблачат. Кроме того, я буду шевелить ногой и привлекать к себе внимание.
— Прежде чем сюда забредет первый посетитель, — Андрей присел на землю поудобнее, поддернув малиновую тогу, напоминая сейчас ленивого гастарбайтера, пользующегося минутной заминкой в работе для перекура, — ты привлечешь к себе внимание местных крыс. Я думаю, они будут рады отыграться на санинспекторе за миллионы замученных собратьев.
— Так ты что же, — упавшим голосом уточнил Хромин, — хочешь заложить меня вот этими вот кирпичами?
— Когда я учился в школе, — мечтательно вспомнил Теменев вместо вразумительного ответа, — у нас было такое правило: «Те, кто закладывают, долго не живут». Вот хочу проверить на практике.
— Тонкий намек на меня? — обиженно пробормотал Хромин. — Никого я не закладывал.
— Ну конечно, — согласился Андрей, выкладывая кирпич по другую сторону от ноги. — И взяток ты никогда не брал, и молодую жену на дороге не бросал, и пленным римлянам глотки не резал так, чтобы потом другие отдувались.
— Так нет же! — Хромин воздел было руки к низкому потолку, но вместо этого повалился спиной на сундук.
— Пистолеты шантажом не вымогал, — весело, как песню монтажников-высотников, нараспев произнес Андрей, щедро поливая кирпичи раствором. — Легковерным сенаторам головы санитарией не дурил.
— Это во благо для всех — люда простого и знати! — ритмично выговорил Хромин, припоминая под влиянием стресса риторические уроки покойника, чей перстень носил. — Слушай, кончай поливать, я уже в извести весь!
— Ну да. Ну да, — покивал Андрей. — Ты им еще общественные сортиры построй, то-то рады ребята будут. Блага цивилизации все-таки…
— Ты напрасно смеешься, — вступился за честь мундира наполовину скрывшийся за кирпичной стеной Хромин. — Здоровье общества начинается именно с этого!
— И именно для этого тебе нужен мой пистолет, — понимающе отозвался Андрей.
— Да подавись ты своим пистолетом! — глухо прокричал из-за поднимающейся все выше стены замуровываемый. Нога, так и торчащая наружу, задергалась. — Я не понимаю, на что ты рассчитываешь! Все мои знакомые знают, куда я пошел!
— Ни один не знает, — уверенно возразил Андрей. — Насколько я понимаю, у санитарных инспекторов есть еще одно правило: никогда не говорить друг другу, откуда они собираются завтра принести очередной милый сувенирчик…
Хромин забарабанил кулаками по кирпичам, но коринфский алебастр схватывался надежно и сразу. Темнота смыкалась вокруг санитарного инспектора, словно витязи Александра Невского вокруг псов-рыцарей на льду Чудского озера, с той лишь разницей, что у тех не были прикованы наручниками руки. Лучи света, хилые в этом подземелье, уже не падали на желтые, прилипшие ко лбу волосы. Вот еще один кирпич, еще один скрежет мастерка, и свет уже где-то высоко вверху, словно через пробоину в дымоходе пробивается.
Ожили и поползли из подсознания детские ужасы, страшная — с тараканами и привидениями — кладовка на кухне, называемая непонятными словами «тещина комната». Покойный доцент Хромин неоднократно угрожал запереть не в меру предприимчивого старшенького туда, и вот шустрый мальчик решил проверить, каково это, зашел в пахнущую керосином пыль и прикрыл за собой дверь. Вот затих стук задвижки. Вот дыхание перестало заглушать тишину, и где-то в углу кладовки по невидимой мягкой паутине прополз слепой чердачный паук, по году ждущий в темноте приблудного комарика. Вот где-то этапом выше включили воду, и вдруг понимаешь: где вода — понятно, а где я — не очень. И переступаешь с ноги на ногу, и тут же валится на тебя из темноты что-то тяжелое, гладкое, одетое в непонятные тряпки, мгновенно персонифицирующееся в ту самую неведомую тещу, которая, судя по названию комнаты, должна здесь жить, — гладильная доска.
— Твою мать, каменщик вольный! — заорал не своим голосом Хромин, внезапно осознав: не дождется он здесь никакой поисковой группы, которую ненасытная Феминистия организует не раньше, чем соскучится по экзотическим ласкам северянина с сапфиром на пальце.
Еще пара кирпичей, и свет исчезнет насовсем, и темнота застучит молотом в виски, а потом лейтенант Теменев уйдет наверх, к своим веселящимся у рулетки рабовладельцам, и здесь останется только тишина и невидимые клочья селитры по стенам. Нога уже затекла, и Дмитрий Васильевич выкрикнул вверх, в красноватый отсвет на кирпичах, все основные ругательства, характерные для позднеперестроечного дикого капитализма. Придумал несколько совершенно оригинальных, но при всем этом чувствовал: заклинания не действуют. И вертелись на языке, но не давались какие-то единственно верные, как ответ в телевикторине, слова. Пообещать, что ли, треклятому кагэбэшнику место в сенате? Славу, почет и богатство?
