«Эй, — сказал дом, — ты же знаешь, врать бесполезно».
«Я попросила Карло. Чтобы он посидел с ней. Пару часов».
«С каких это пор Карло работает у тебя нянькой?» «Мы должны помогать друг другу, по-соседски.
Я никогда его раньше ни о чем не просила».
«А мать Карло знает? Она дома?»
«Мамы нет, она на работе».
«Так позволь уточнить. Ты отводишь Эмму к Карло, а потом идешь к Фабрицио. Почему ты не позвала Карло сюда?»
«Потому что…»
«Дело в том, что ты хочешь убрать свидетеля. Молодец, Франческа. Я горжусь тобой. Должен признаться, на этот раз ты меня удивила. Теперь все идеально. Ты отправила старшую дочь в школу, заплатила пару монет шестнадцатилетнему подростку, доверила ему годовалую девочку. Какая организованность».
«Те, у кого есть дети, не могут импровизировать. Только организовывать».
«Организовывать что? Зачем ты это делаешь?»
«Ради Фабрицио. Потому что я не слышала и не видела его после пожара. Потому что он тысячу раз спасал меня, и теперь моя очередь ему помочь».
Дом грохнул взрывом смеха, затрясся от хохота. Франческа потеряла равновесие. Прислонилась к стене. Но та внезапно оказалась уже не из кирпича и извести, а из резины или пластилина и прогнулась под весом Франчески. Она почти повалилась на пол, но тут стена затвердела и вновь стала надежной опорой.
«Давай, продолжай, Пресвятая Франческа, мать сирых и убогих[34]», — сказал дом.
Но она устала спорить. И хотела получить ответы. «Ты знаешь, почему они взъелись на Фабрицио, не так ли, дом? Знаешь! Ты знаешь все».
«Хватит, Франческа, время уходит. Тик-так, тик-так. Иди к Фабрицио, или через минуту пора будет забирать Эмму. Те, у кого есть дети, не могут импровизировать. Только организовывать».
«И давно ты это знаешь?»
«Ах, Франческа, — сказал дом. — Только дурак не понял бы этого. С самого начала».
«Тогда расскажи мне. Расскажи. Ты должен мне рассказать!»
«Я ничего не
«Тогда просто скажи».
Тишина. Вдали пронзительная тревожная сирена.
«Дом?»
Тишина. Сирена. Свирепые крики чайки.
«Ты не можешь сейчас молчать! Ты должен говорить!»
«Тик-так, тик-так».
«Дом, пожалуйста!»
«Жизнь — это вопрос логики, Франческа. Причина и следствие. Разве тебя не учили этому в начальной школе? Ты такая глупая. Ты как ребенок, только постаревший. В конце концов, посмотри на свое тело: оно сдает позиции».
Франческе хотелось взглянуть на себя, но пока ей удавалось сопротивляться этому желанию.
«Пожалуйста, дом, клянусь, не буду…»
«Прыгни раз, прыгни два, — скандировал дом. — Поклонись. Повинись»[35].
«Поговори со мной!»
«Ладно, ладно», — сказал дом, словно отмахиваясь от комара. И замкнулся в себе, в глубине себя, и Франческа знала, что, даже если она встанет на колени, он больше не заговорит.
«Пошел ты», — сказала она и вышла.
Совершить логический прыжок. Залезть в головы обитателей кондоминиума. Поклонись — Фабрицио никому не желал зла и не совершал его. Повинись — в том, что он сделал. Но что?
Ответ взорвался не в ее голове, а в груди. Ослепил.
И как она раньше не подумала об этом?
Теперь она знала, почему соседи ополчились на Фабрицио. Это было ужасно. Настолько абсурдно, что ее разум отвергал это изо всех сил. Но хватит. Теперь Франческа столкнулась с реальностью. Жильцы сошли с ума.
Однако оставался один вопрос, который не переставал мучить ее, пока она стояла перед дверью Фабрицио. Массимо все знал? Знал о судебном процессе без возможности подать апелляцию, на который жильцы кондоминиума выставили Фабрицио, и о бессмысленном приговоре, который вынесли ему без каких-либо доказательств (давно ли это случилось)?
Но почему, черт возьми, почему, если Массимо все знал и был согласен с
Дверь открылась.
Фабрицио молча впустил ее и направился в гостиную.
Алтарь, возведенный вокруг виолончели, опустел. И это причиняло боль. Франческа, ничего, по сути, не зная о Фабрицио, ощутила ее. Должно быть, он очень страдал, но никому не было позволено это увидеть.
Фабрицио выглядел как обычно, хотя где-то внутри него зияла рана. Он деловито ходил по комнате, не глядя на Франческу.
— Спасибо, что пришла, — обронил он. Официальным тоном.
Но она хотела пробиться сквозь защитную броню и понять. И потому осыпала его вопросами — они следовали один за другим, как если бы она прокручивала их у себя в голове.
— Ты видел, как они смотрели на тебя, как молчали в ответ на приветствия и отворачивались, когда ты проходил мимо?
Он, стоя к ней спиной, передвинул стул, поставил на него картину — ему явно нужно было чем-то себя занять, что-то делать.
