Андрей мысленно переносится в далекий Ташкент. Сейчас начало сентября. В садах ветви деревьев гнутся под тяжестью яблок. Поспели гранаты, лучшие сорта винограда, инжир. Андрею представилось: Лейли возвратилась из института – она обязательно должна учиться – и вышла на веранду с книгой в руках. А может быть, пошла в парк к берегу реки на то самое место, где они когда-то просидели целую ночь. В руке – виноград, а на коленях – книга, Лейли читает и, съев виноградину, бросает косточки в воду. Вот бросила и задумалась. Задумалась о нем, об Андрее. Иначе не может быть. Ведь она сама, сама обещала в своих письмах помнить и ждать. А проводы? Андрей уезжал в Армию. Его провожали друзья, отец, мать. А он все смотрел по сторонам – искал Лейли. Она опоздала. Началась посадка. «Не пришла», – решил Андрей и, быстро поцеловав родителей, направился к вагону.
– Андрей!
Он оглянулся.
– Лейли…
Она подбежала и, запыхавшись, неловко сунула ему в руки букет цветов.
Они, как тогда около ринга, застыли друг против друга. Потом Андрея подтолкнули товарищи:
– Поезд тронулся.
Лейли порывисто обхватила его шею и впервые поцеловала:
– Мой джигит, я буду ждать тебя…
Андрей долго махал ей из открытой двери товарного вагона. Он, забыв обо всем, смотрел на удаляющуюся станцию, жадно искал глазами в толпе людей Лейли…
Вот уже почти три года, как они не виделись, но в ушах его по-прежнему явственно звучит ее дрогнувший голос: «Мой джигит, я буду ждать тебя…», а на щеке свежо ощущение поцелуя…
Андрей вздыхает и смотрит вниз. За столом сидят болгарин Дмитро, немец Курт, чех Владек и несколько русских. Чесноков, бухгалтер из Киева, вполголоса рассказывает о том, как он проводил воскресные дни. Одни заключенные слушают украинца, другие что-то мастерят, третьи молча смотрят на стену. И на ней, на белом квадрате, как на большом экране, каждый – в который раз! – мысленно просматривает кинокартину о своей прошлой жизни. Настоящее ужасно, а будущее покрыто мраком. Никто не знает, что его ожидает завтра…
Андрей слезает с нар, берет табуретку и подсаживается к заключенным:
– Споем, что ли?
Бурзенко негромко запевает свою любимую, которую выучил в плену:
Песню подхватывают голоса. Поют тихо, чтобы не услыхали охранники.
Песня сближает узников, рождает светлые мысли, зовет к солнцу, к свободе…
На плечо Андрея ложится теплая широкая ладонь. Он поворачивается. Перед ним Гарри Миттильдорп.
– Андрэ, нам надо поговорить.
Андрей, научившийся в плену кое-как объясняться по-немецки, кивает головой:
– Хорошо.
Они выходят в умывальню. Там сыро и пусто. Гарри начинает умываться. Андрей ждет.
С первых дней пребывания в Большом лагере Бухенвальда Андрей сблизился с этим веселым, никогда не унывающим голландцем, революционером, спортсменом рабочего клуба.
– Андрэ, – прервал молчание Гарри, – ты знаешь спорт? Да? У тебя крепкие руки.
Бурзенко улыбнулся:
– Я был боксером.
– Бокс? – Гарри оживился. – Это очень хорошо! Я знаю, Андрэ – боксмайстер!
Андрею хотелось рассказать голландцу о своей Родине, о далеком Ташкенте, где во Дворце пионеров он осваивал технику бокса, о спортивном клубе, о соревнованиях. Но запас немецких слов у него был еще мал, и он не мог перевести голландцу всего того, о чем думал.
– Видишь ли, Гарри, я был не боксер, как у вас понимают, а любитель, – пояснил Андрей. – Понимаешь, любитель.
– Понимаю, – Гарри пожал ему руку. – И здесь нужны сильные, смелые парни…
Вдруг из блока донесся необычный шум и выкрики.
