– Ты ведь понимаешь, что ничего страшного не случится, если ты скажешь что-нибудь хорошее про Гарвард? – говорю я ему. – Пусть ты на дух не переносишь их тренера, но это не значит, что вся команда такая же ужасная.
– Некоторые игроки очень хороши, – признает отец. – А некоторые, хоть и хороши, но предпочитают играть грязно.
– Как Брукс Уэстон.
Папа снова кивает.
– Этот парень играет крайне грубо, и Педерсен поддерживает его. – Он произносит фамилию Педерсена ядовитым тоном.
– Каким игроком он был? – с любопытством спрашиваю я. – Ну, Педерсен.
Папино лицо вытягивается, и его широкоплечая фигура мигом напрягается.
– Что ты имеешь в виду?
– Ты же играл с ним в Йеле. Вы были товарищами по команде на протяжении как минимум пары сезонов, верно?
– Верно, – сдержанно отвечает отец.
– Так и каким игроком он был? – повторяю я свой вопрос. – Агрессивным нападающим? Применял много грубых силовых приемов? Играл грязно?
– Грязно, как сама грязь. Я никогда не понимал его стиль игры.
– И теперь ты отрицательно относишься и к его тренерской работе.
– Да. – Папа делает глоток кофе и смотрит на меня поверх чашки. – Хочешь сказать, ты относишься положительно?
Я обдумываю свой ответ.
– И да, и нет. В том смысле, что есть грязный стиль игры, а есть грубый стиль игры. Многие тренеры поощряют своих подопечных играть грубо, – замечаю я.
– И это тоже неправильно. Слишком много насилия.
Я не могу удержаться, чтобы не рассмеяться.
– Но ведь хоккей – один из самых жестоких видов спорта! Парни катаются по льду с острыми лезвиями на ногах и с огромными клюшками в руках. Они то и дело врезаются в борт площадки, падают, им в лицо попадает шайба…
– Вот именно! В этом спорте и без того хватает насилия, – соглашается папа. – Так зачем еще больше? Играй чисто, играй достойно. – Его челюсти крепко сжимаются. – Но Дэрил Педерсен ничего не знает ни о чистой игре, ни о достоинстве.
Отец по-своему прав. Думаю, что так или иначе я не смогу выяснить, насколько неблагородно ведет себя Педерсен. В этом сезоне я видела всего пару матчей с участием Гарварда, так что мне трудно судить, насколько грязно играют его парни.
Зато я знаю, как целуется Джейк. Это считается?
– Чем сегодня займешься? – меняя тему, спрашивает папа.
– Мне нужно закончить статью для курса по производству новостей, но, наверно, этим я займусь позже. А сейчас мне пора к Саммер.
– В субботу утром?
– Да, она хочет, чтобы я помогла ей разобрать вещи в шкафу.
– Я не понимаю женщин.
– Да уж, мы чертовски своеобразные. С этим не поспоришь.
– Я кое-что слышал про эту твою Саммер, – добавляет отец, и на его лице появляется фирменное хмурое выражение.
Я тоже хмурюсь.
– Она моя хорошая подруга.
– Ее брат говорил, что она сумасшедшая.
– Ну, да, есть такое, не буду отрицать. Она немного странная, излишне эмоциональная, но забавная. Тебе лучше не верить всему, что говорит Дин.
– Он сказал, она сожгла свой колледж.
Я ухмыляюсь ему.
– Учитывая, что университет Брауна по-прежнему на своем месте, думаю, можно предположить, что Дин преувеличил.
Я соскальзываю с табурета.
– Мне пора одеваться. Еще увидимся!
Час спустя я лежу на кровати Саммер, скролля ленту в телефоне. Надо сказать, я очень быстро утомилась наблюдать за тем, как подруга примеряет каждую вещь из своего шкафа и красуется в ней передо мной.
– Би! – возмущенно кричит она мне. – Не отвлекайся!
Я откладываю телефон и сажусь.
– Может, хватит? Это какой-то дурдом! Ты только что перемерила четыре белых кашемировых свитера. Они совершенно одинаковые. И выглядят абсолютно новыми!
Саммер начинает читать мне лекцию о том, чем «Прада» отличается от «Гуччи», а «Гуччи» от «Шанель», но я останавливаю ее, потому что, клянусь богом, если она скажет еще хоть одно слово про «Шанель», я не выдержу. Эта девица просто одержима модой и, если ее не притормозить, будет говорить об этом часами.
– Я все понимаю, это дизайнерские свитера. Но смысл генеральной уборки в том, чтобы избавляться от вещей, а ты пока так ничего и не выбросила.
Я тычу пальцем в маленькую стопочку одежды у кровати, которую Саммер собирается отдать в дар и которая состоит из двух футболок, пары джинсов и одного кардигана.
– Мне тяжело расставаться с вещами, – обиженно заявляет подруга, перебрасывая волосы через плечо.
– У тебя есть целая гардеробная в Гринвиче! И еще одна на Манхеттене!
– Есть, ну и что?
– Да то, что никому не нужно столько одежды, Саммер! Я обхожусь небольшим количеством вещей, которые постоянно чередую.
– Ты носишь только черное, – парирует она. – Конечно, легко сочетать одежду, когда вся она черная. Ты не запариваешься по поводу моды: надела черную рубашку, черные штаны и черные туфли, накрасила губы красной помадой, и все! Ты готова! А вот мне черный не идет. В нем я похожа на поклонницу БДСМ. Мне нужны цвета, Бренна! Вся моя жизнь пестрит красками! Я яркая личность…
– Ты сумасшедшая, – перебиваю я ее.
– Я не сумасшедшая.
– Нет, сумасшедшая, – соглашается со мной бойфренд Саммер, входя в комнату.
