«Протокол одного заседания» — спектакль, поставленный Ефремовым во МХАТе. Эта пьеса переделана Александром Гельманом из его же собственного киносценария, только фильм назывался «Премия», дабы не отпугнуть кинозрителя ненавистным словом «заседание».
В зале хохочут и аплодируют: никакой это не Роберт Рождественский, а таганский актер Леня Филатов. А он уже подражает теперь не голосу заики Рождественского, а расчетливой истерии Евтушенко:
читает Филатов, один из таганских «бандитов», пришедший с делегацией от театра поздравить юбиляра. Возглавляет «банду» сам Юрий Петрович Любимов. Ему десять дней назад стукнуло шестьдесят. Стоит молодой, ничуть не старше своих ребят, глаза смеются — хулиган, да и только!
— Олег! Мои тут тебе что-то сочинили… — и «мои», то есть «его», выдают:
Хохот, аплодисменты. («Сталевары», поставленные Ефремовым два года назад, как раз принесли ему Государственную премию.)
В каменной нескладной громаде, и снаружи, и изнутри напоминающей многоярусные постройки грузинских крепостей, где годами скрывались от набегов князья и монахи, сегодня полно народу. Но хохот единодушный. В чем дело? Как понять происходящее?..
Выходит Володя Высоцкий. Легендарный Высоцкий. В руках гитара. Он начинает петь только вчера сочиненный — наспех, по случаю — текст. Иногда даже оговаривается, хотя поет по бумажке, а весь зал слушает чутко:
Если слово «овация» имеет в наше время какой-нибудь смысл, то уж здесь-то оно должно быть употреблено. Нет, это было не просто смешно. Спетое — итог целого периода жизни не только Ефремова, не только МХАТа, хотя и его тоже, но и «Современника», и «Таганки», и самого Высоцкого, и всего нашего поколения. Результат пока еще периода, но не жизни. И не одинаковый, не однозначный, разный для всех, когда-то единых, — а может, так казалось? — теперь разбежавшихся по непохожим дорогам, расползшихся по тропинкам, которые неизвестно куда приведут…
