Уже увенчанный всеми наградами, исполнивший все ритуальные жертвоприношения, он будет наверстывать упущенное: сам сыграет Пушкина в «Медной бабушке» (почти не замечено), а через год после пятидесятилетнего юбилея осуществит свою давнюю мечту — сыграет Зилова в пьесе Вампилова «Утиная охота». И тоже — без всякого успеха. Зилов — прекрасная роль для молодого Ефремова, как будто на него сшитая. Но — для молодого!
Ужас! «Как конь, которого на мыло…» Будь ты проклят, Валька Гафт! Но что делать, и на этот раз в точку.
Но тогда такое не могло мне привидеться и в кошмарном сне. Тогда я кипел. Пьеса о Пушкине была отложена «назавтра», и Ефремов взялся за «Сталеваров». Молодого Петю-сталевара играл уже сорокалетний Женя Евстигнеев, который любил красавицу Зойку (Нина Гуляева — тоже актриса лет сорока четырех). Когда-то, молодыми актерами «Современника», мы шутили: «Во МХАТе трем сестрам всем вместе лет двести!» — имелись в виду Тарасова, Еланская и Гошева. А теперь сами уподоблялись им, и подражание это оказалось заразительным…
Когда мы шли во МХАТ, Ефремов предупреждал:
— Одна из опасностей, которая нас подстерегает, — это потерять нюх. Сейчас, со стороны, мы видим реальное положение дел. Зная, кто как играет, кто хороший актер, кто посредственный, а кому и на сцену выходить не надо. А проработав там какое-то время, станем ошибаться. Начнет срабатывать чувство уже мхатовского патриотизма. А, дескать, смотри: я с ним или с ней поработал, и он или она заиграли!
Так и случилось. Когда я начал заниматься принятой к постановке пьесой Л. Зорина «Медная бабушка» и консультировался с шефом насчет распределения ролей, он предложил мне на роль Фикельмон Маргариту Юрьеву, а на роль Карамзиной — Светлану Коркошко…
— Олег! Что ты, в самом деле? — возмущался я. — Вдумайся! Фикельмон — умнейшая женщина эпохи, с ней Пушкин дружил! Внучка Кутузова, жена австрийского посланника! При чем тут Рита Юрьева?
— А кто?
— Не знаю.
— Вот то-то и оно! Бери Риту, все-таки светская львица… (Это Ритуля-то — светская львица!)
— Олег, ну какая, к черту, Коркошко — Софи Карамзина? Вспомни, как ты сам крыл ее за Нину Заречную и говорил, что она горняшка. А Софи — дочь самого Карамзина! Вдумайся: Карамзина!
— А кто ее должен играть?
— Не знаю, но только не Коркошко.
— А кто? Кто?..
И действительно, кто? Во МХАТе тогда было негусто. Старики стали уже действительно очень стары, а среднее поколение и молодежь… нет, и продолжать не хочется! А ведь все народные и заслуженные. И гонору, гонору!
Я ввелся в два старых спектакля: сыграл в маразматической пьесе Е. Рамзина «Обратный счет» роль физика Оппенгеймера и лорда Горинга в уайльдовском «Идеальном муже». Помню репетиции на основной сцене МХАТа рощинской пьесы «Валентин и Валентина», я там играл каплея Гусева. В спектакле была занята мхатовская молодежь: Евгений Киндинов, Ирина Мирошниченко, Анастасия Вертинская (тогда еще актриса «Современника») и старшее, почтенное поколение — А. П. Георгиевская, С. С. Пилявская и А. К. Тарасова.
В десятом, режиссерском, ряду сидят Алла Константиновна и Софья Станиславовна. Я сижу неподалеку. Подходит Ефремов и долго-долго объясняет Тарасовой, как нужно играть сцену двух матерей (другая мать — Георгиевская). Олег крайне уважителен. Терпеливо говорит о сквозном действии. О том, что каждая фраза не может быть главной, что надо играть проходно, помня о темпоритме, не забывая о напряженных предлагаемых обстоятельствах, как учил великий К. С. Станиславский, и находить верный тон, как учил не менее великий В. И. Немирович-Данченко. Алла Константиновна слушает, кивает головой, соглашается: «Понятно, понятно, Олег Николаевич…»
Только он отошел, как — почти без паузы — Тарасова Пилявской:
— Помнишь, Зося, в той ложе Сталина и Молотова на премьере «Анны Карениной»?
— Помню, Алла Константиновна, как не помнить…
— Наутро рецензия в «Правде» и ордена, ордена, ордена…
Что тут скажешь?
Уже когда я покидал МХАТ, мне в голову пришла такая мрачная формулировка в «кафкианском» духе: «Все бесполезно. Про МХАТ давно говорят, что он — живой труп, и вот Ефремов вместе с нами решил организовать кружок юных реаниматоров. Но мы твердили себе „труп, труп!“ и позабыли, что он ведь — живой. Он ходит, он декламирует со сцены хорошо поставленным голосом, он смотрится в зеркала в позолоченных рамах, а на местах метастазов вешает значки и ордена…»
Банальность: понятия о правде и художественности у всех разные. Тут начинаются разногласия, споры, вражда, кампании и целые войны между втянутыми в эту войну. Причем эстетические разногласия часто бывают не менее, а более кровавыми, чем идеологические.
