– У нас также нет штатных сотрудников и архива. Мы – не отдел какой-то более крупной организации. Мы не существуем. Мы – туристические агенты, консультанты по горнодобыче, арендодатели, нумизматы.
– Ничего не понимаю.
Положив руки на холодный камень, Александер облокотился на парапет. Взгляд его был устремлен на плоскодонную баржу, что, натужно пыхтя, боролась с приливом. Кружа над мусором, который она перевозила, пронзительно кричали чайки.
– Мы живем в эпоху разгула глобального терроризма, все более изощренного и опасного. А еще мы живем в эпоху подотчетности. Окончание «холодной войны» создало иллюзию безопасности. Политики успешно выступали за сокращение военных расходов и бо́льшую открытость. Как следствие, секретные службы стали более подотчетны политикам, чем когда-либо раньше, – увы, именно тогда, когда им нужно быть более скрытными. Осмелюсь сказать, что мы – ироничный побочный продукт этой новой культуры. Нас породила та самая эра подотчетности и прозрачности. Ни одна нация не может без разведки, и ее деятельность должна быть секретом, а не игрушкой в руках политиков. Многое из того, что мы делаем, отвратительно, но ведь кто-то работает в канализации, кто-то защищает педофилов в суде… – Александер повернул голову и посмотрел на Стефани. – Это не вопрос защиты национальных интересов, флагов и монархов. Это вопрос порядка, вопрос защиты тех условий, которые позволяют большинству жить мирно. Это игра с цифрами. Мы знаем это. Наши враги знают это. Проблема в том, как мы выслеживаем и обезвреживаем их. Что, если наши решения не всегда политически приемлемы?
– Какие решения?
Александер на мгновение задумался:
– Скажем так: вы ловите террориста, отдаете его под суд, признаете виновным и приговариваете к пожизненному заключению. Внезапно он становится не просто героем; он – мученик. Его пример вдохновляет другие горячие головы. Его судьба требует отмщения. Не успели вы вздохнуть спокойно, как момент триумфа – поимка, тюремное заключение – заканчивается, разорванный пулями и бомбами его последователей.
Стефани довела доводы Александера до логического конца.
– То есть вы их убиваете?
Ее собеседник кивнул:
– Тихо и анонимно. – Бесстрастность его ответа была предсказуема. Разве можно ожидать от такого, как он, что-то иное? – По возможности мы пытаемся сделать так, чтобы это выглядело как несчастный случай. Или, если возможно, перекладываем вину на чужие плечи. Что угодно, лишь бы не быть заподозренными. Согласен, с точки зрения морали это с трудом поддается оправданию – не говоря уже о совершенной незаконности, – но часто это единственный действенный способ борьбы с терроризмом.
– И именно этим вы занимаетесь?
Еще не задав вопрос, Стефани уже знала ответ. Знала его кожей – или, по крайней мере, подозревала – с самого начала. Более того, это ее не шокировало и даже не удивило. Ее мнение обо всех формах власти и государства всегда было низким.
– Да.
– И это все, чем вы занимаетесь?
– Да.
– Неудивительно, что вы предпочитаете держаться в тени.
Александер впервые искренне улыбнулся:
– Держаться в тени – самое разумное поведение для тех, кто делает грязную работу.
– Именно ее вы хотите мне поручить?
– Не совсем. Вы будете иной. Штучным экземпляром, если можно так выразиться.
На следующее утро синий «Мерседес» катил по влажному асфальту Кромвель-роуд. Стефани сидела на заднем сиденье рядом с Александером, разговаривавшим по телефону, и смотрела в заливаемое струями дождя окно на рекламные щиты, отели и поворот на Нересборо-плейс, вспоминая о том, как хвостом прошла за Мохаммедом от Имперского колледжа к хостелу «Аль-Шариф».
Александер завершил звонок и как будто прочитал ее мысли.
– Реза Мохаммед подложил взрывное устройство на борт NE ноль двадцать семь, но мы до сих пор не в курсе, как ему это удалось. Зато точно знаем: это была не его идея. Он был просто мальчиком на побегушках у кого-то другого.
– Почему он это сделал? Я имею в виду, почему именно этот рейс?
– Мы не знаем.
– Сейчас это вряд ли имеет значение, – пробормотала Стефани. – Рано или поздно он все равно за это заплатит.
– Рано или поздно – да. Но сначала вы найдете Халила.
– Халила?
– Человека, стоящего за Мохаммедом. Он – мозг.
– Халил? А фамилия?
Александер задумчиво выгнул бровь.
