— Царь-батюшка, не вели казнить! — раздался в трубке мужской голос. — Это Михаил, лекарь Елены Васильевны! Она… она… она только что отдала Богу душу.
Я взглянул на Владимира Васильевича:
— Матушка-царица преставилась…
— Царствие ей небесное, — вздохнул её старший сын. — Много она всякого сделала в этой жизни. Надеюсь, что на небесах хорошие дела перевесят чашу плохих…
— Ты не пойдёшь?
— А что мне там делать? — пожал плечами Владимир. — В таком виде… Да меня сразу же загребут и не спросят о цели прихода. Нет уж, братец, ты сам с матушкой разбирайся, а я… Приду как-нибудь на могилку, поплачу на долю горькую, на тяжкую судьбинушку. Но это потом, не сейчас…
— А сейчас…
— А сейчас мне пора. Ты подумай над моим предложением, а как будешь согласен, то выставь на северном балконе любимую матушкину розу. Если же в течение недели она не появится, то… буду знать, что ты не принял моего предложения, Иванушка-другак, — хмыкнул Владимир.
После этих слов Владимир отошел в угол и растворился в темноте. За ним последовала и домовичка. Я же поспешил к покоям Елены Глинской…
Тени в коридорах дворца казались длиннее обычного, будто сама смерть протянула свои холодные пальцы по стенам. Воздух был тяжел от предчувствия скорого лицезрения смерти. Я шагал быстро, но каждый шаг отдавался в висках глухим стуком — сердце словно предчувствовало недоброе.
Дверь в опочивальню царицы была приоткрыта. За ней — тишина, прерываемая лишь шепотом молитв. Около матушкиного ложа стоял на коленях поднятый среди ночи митрополит. Стоял и шептал призывы к Богу. В углу царский лекарь Михаил мыл руки, словно показывал, что он сделал всё, что мог.
Я замер на пороге, глядя на бледное, словно восковое, лицо Елены Глинской. Рядом, склонившись над ложем, стоял боярин Овчина-Оболенский. Его испуганные глаза метнули на меня быстрый взгляд.
— Наконец-то явился, — пробормотал он. — А я уж думал, и тебя след простыл. Умчался в свою Казань…
Я не ответил. Принюхался. Неуловимый запах чего-то знакомого веял в воздухе. И этот самый запах я почувствовал в тот миг, когда явился ко дворцу и сделал шутеечку с Владимиром Васильевичем.
Алкотелей… редкий яд с Кавказских гор.
Только тогда брат специально его потреблял в малых дозах, чтобы привыкнуть и смочь противостоять отравлению, а сейчас… Сейчас запах алкотелея был такой густой, словно рос где-то под кроватью царицы.
Я быстро перевел взгляд с лица матушки на ковер у ее ложа. Там, в складках бархатного убранства, чуть заметно поблескивала капля чего-то темного, маслянистого. На прикроватном столике стояли два бокала с остатками красного вина.
— Ну что стоишь? — Овчина раздраженно махнул рукой. — Подойди ближе, она уже не укусит…
— Тебе бы сейчас язык впору прикусить, Иван Фёдорович, — покачал я головой. — Слишком уж он у тебя сейчас активно болтается.
— Чего? — нахмурился он. — Чего ты такое говоришь-то?
В это время за дверями послышался шум. В палату ворвались дворяне Романов и Шуйский. Я резко развернулся к ним:
— Какого чёрта вам тут надо? Или без вас тут народа мало?
— Что? Иван Васильевич, не надо так грубо! Конечно, я понимаю, что вы сейчас на взводе, но… — выпрямился Романов.
— Данила Николаевич, я уже одному посоветовал прикусить язык, тебе тоже хочется мои слова услышать? — грубо оборвал я его.
Романов взглянул на бледного Оболенского. Тот поджал губы и побледнел ещё больше. Тогда взял слово Шуйский:
— Как раз по этому поводу мы и спешили к вам, царь Иван Васильевич! Мы же не с пустыми руками! Нам людишки из дворни Оболенского донесли, что вот этот вот пёс проклятый в своём подвале эксперименты разные ставил и вот…
Петр Иванович выставил перед собой пузырёк с тёмной маслянистой жидкостью. Даже на расстоянии я унюхал тот самый гнусный запах, который густо висел в комнате.
Я повернулся к Ивану Фёдоровичу:
— Даю полминуты на объяснение!
— Да какое объяснение? Чего объясняться-то? Это же всё поклёп! Да, у меня есть в подвале лаборатория, но я там рецепты разные смешиваю, чтобы масла и духи делать! Хобби у меня такое! А вот этот пузырёк я впервые вижу! — замахал руками Иван Фёдорович.
— Хобби? — я усмехнулся, но смеха в глазах не было. — Масла и духи… А смерть, Иван Фёдорович, это у тебя тоже хобби?
Он отшатнулся, как от удара. Глаза его побежали по сторонам, ища спасения, но стены смыкались вокруг него, а взгляды присутствующих впивались в него, как кинжалы.
— Всё ложь! — голос его дрогнул, но тут же сорвался в крик. — Я любил её! Любил, как никто! Готов был жизнь отдать!
— Отдал бы свою, — холодно бросил я. — Но предпочёл её.
— Нет! — он вдруг рухнул на колени, и слёзы брызнули из глаз. — Клянусь, не я! Да, был у меня алкотелей… но не для этого! Я изучал его, чтобы… чтобы найти противоядие! Она сама велела! Боялась отравы, знала, что враги вокруг! Я только хотел защитить её!
Тишина повисла в палате, тяжёлая, как саван. Даже Шуйский и Романов замерли.
Я медленно подошёл к нему, глядя сверху вниз на эту трясущуюся фигуру.
