— Любил, говоришь? — прошептал я. — Тогда почему, когда она задыхалась, ты стоял в стороне? Почему не крикнул, что знаешь яд? Почему не рвался помочь?
Он открыл рот, но слова застряли в горле.
— Взять его, — я отвёл взгляд. — Пусть попробует своё «хобби» в темнице. Может, там духи пахнут иначе.
Стражники рванулись вперёд, но он вдруг вскочил, вырвался и упал передо мной, обхватив мои сапоги.
— Иван! — захлёбывался он. — Она же мать твоя! Разве допустила бы, чтобы невинного… Вон, как невиновного Владимира, сына Андрея Старицкого, она же не убила. Держит его в монастыре, но в условиях почти царских. А ведь он невинный. И я тоже невинный! Я не убивал Елену! Не вели казнить невинного!
— Невинного? — я наклонился так, чтобы моё дыхание обожгло его лицо. — Тогда скажи мне… кто?
Его зрачки расширились. На мгновение мне показалось, что он вот-вот выдохнет имя. Но губы лишь дрогнули — и сжались.
Молчание было красноречивее всяких признаний.
— В темницу, — выпрямился я. — А там… посмотрим, как долго твоя терпелка продержится у мастеров допросов. И как сильно ты любил матушку…
Когда его волокли к двери, он вдруг дико захохотал:
— Любил! Чёрт возьми, любил! А ты… ты даже не знаешь, от кого у неё дети! И не знаешь — кто на самом деле мечтал о её смерти — кому она поперёк горла стояла! Ты же видишь их перед собой, они тебе улыбаются в лицо, а за спиной с Польшей целуются!
Дверь захлопнулась. Я взглянул на митрополита, который в немом страхе разевал рот. Посмотрел на лекаря, тот старательно отводил взгляд в сторону. После этого посмотрел на Елену Васильевну…
«От кого у неё дети… С Польшей целуются» Эти фразы заставила меня выпрямиться. Если они выкрикнуты не просто так, тогда…
На ум ещё пришли слова Владимира про Романова и Шуйского, а также про Бельского с ними. Эта троица…
Я дёрнулся к выходу, но где-то далеко услышал дикий вскрик и звук выстрела. Когда добежал до стоящей группы людей, то увидел, как над окровавленным Оболенским застыл с пистолетом князь Шуйский. Он дико взглянул на меня:
— Иван Васильевич! Овчина вырвался из наших рук и как сиганул! Если бы я не… Убёг бы проклятый! Как есть убёг!
Я замер, глядя на алую лужу, растекающуюся по дубовым половицам. Тело Овчины ещё дёргалось в предсмертных судорогах, пальцы судорожно царапали пол, будто и после смерти пытаясь уползти от правосудия.
— Как… сиганул? — медленно проговорил я, чувствуя, как холодная ярость сковывает мне горло. — Связанный? Со стражей в четыре человека?
Шуйский нервно облизнул губы. Его пальцы судорожно сжимали ещё дымящийся пистолет.
— Он… он как-то развязался, ваше величество! Ударил Данилу в живот, тот согнулся…
Я перевёл взгляд на Романова. Тот стоял бледный, одной рукой сжимая окровавленный бок, но в его глазах читалось нечто большее, чем просто боль — панический, животный страх.
Вот сейчас бы их всех положить рядом с Овчиной, рядком так, аккуратненько. Чтобы лежали, голубчики, да в расписной потолок пустыми зенками пялились. Да только положишь так если, то потом проблем не оберёшься.
Или положить всё-таки? Нужен был всего лишь повод…
— И ты, Данила Николаевич, — тихо сказал я. — Такой богатырь, а не удержал полумёртвого изменника?
— Не смог удержать, Ваше Величество. Вот в голове как будто помутилось, а потом…
А потом суп с котом. Вот и вся недолга. Знал Овчина много, мог расколоться и рассказать про эту троицу ещё больше.
Эх, как же всё не вовремя-то! Как же всё не вовремя! И ведь бьют как раз в то время, когда другими делами надо заниматься, когда Казань надо брать!
Заточить бы их до поры до времени, но тогда их люди поднимут бунт и получится, что вместо победного похода на Казань, у меня будет гражданская война в Москве.
Сволочи! Твари! Гандоны конченные!
— Подите прочь, — процедил я. — Чтобы до завтрашнего дня вами тут даже не пахло!
Не переставая кланяться, они убрались подобру-поздорову. Я же прислонил пальцы к вене на шее Овчины. Пульса не было. Мёртвого к жизни я возвращать не умею… Шуйский стрелял наверняка…
В горле стоял ком, а в голове звучали слова Владимира Васильевича. Они как будто черви, копошились в мыслях. «Выставь розу… любимую, мамину». И, судя по всему, придётся эту розу выставить как можно быстрее.
Как бы не хотелось, но придётся делить своё царство на две части. Придётся показать, что эти охреневшие твари ничего без меня не стоят. Что они, кроме царской воли сами ничего не могут сделать.
Кроме меня, тут никто не в силах разобраться. Кроме меня…
И поставлю я над царскими землями своих людей, которые кроме царского слова ничего слушать не будут. Владимир Васильевич мне в этом поможет. И будут они называться кромешники!
Кромешники? Как будто кромешного ада посланники. Нет, надо бы как-нибудь по-другому назвать. Чтобы и звучно было, и одновременно вызывало уважение. Может, Российская гвардия?
Да ну, долго как-то это выговаривать. Я почесал голову. Было раньше такое хорошее слово, означающее «кроме» — опричь!
