Примерно в обеденное время приезжает Гай. Роб ведет его на длительную прогулку к самым задворкам сада, откуда открывается вид на раскинувшийся внизу Лос-Анджелес и, дальше, океан. В этом конце сада, самом отдаленном, растет мандариновое дерево, и прогулка до него с целью сорвать мандарин стала своего рода ритуалом. Роб приглашает людей на прогулку за мандарином тогда, когда надо поговорить.
Гай рассказывает, как отпраздновал Новый год в Babington House, загородном доме частного закрытого клуба империи Soho House, где собралась особо элитарная публика – знаменитости, хорошо знакомые между собой. В какой-то момент все стали петь, а Гай аккомпанировал им за пианино. «Адель захотела спеть Angels, – рассказывает он. – И спела». Но потом, по его словам, случилась неудобная заминка – все поняли, что Гай почти не знает ее песен. Он постарался увести в сторону: «И говорю: а давайте-ка “Mamma mia”!»
В студии Роб рассказывает Гаю о своей диете – без муки и сахара. Он сел на нее после того, как Хью Джекман пришел на его последний концерт в Мельбурне и кому-то рассказал о ней. (При объяснении принципа диеты употребляется фраза «диетолог моего друга Росомахи».)
Хотя не получается строго придерживаться правил.
«Соблазнился тортом», – признается он Гаю.
«В Рождество?» – Гай произносит это таким тоном – ну что ж, ничего особенного, по праздникам бывает, не страшно.
«Да, конечно, – говорит Роб. – Но, получается, дверь пока не закрылась, а я-то надеялся, что все уже. Полтора года прошло. А теперь я слегка напуган».
«А что за торт?» – спрашивает Гай.
«
«И сколько съел?»
«На Рождество много тортов», – отвечает Роб и перечисляет: «Рождественские… красный бархатный… “Торт-мороженое”… моей дочери, который она еще не ела – а я примерно четверть слопал на днях».
Я на самом деле сегодня утром слышал, как Тедди допрашивает его на этот счет – скорее удивленная, чем расстроенная.
«Я только маленький кусочек съел, – объяснял он. – Маленький, но часто».
Гай говорит, что у него 12 идей, подразумевая под этим музыкальные фрагменты, которые он уже записал, пусть и в совсем рудиментарной форме, в своей лондонской студии. Он предлагает за один день разбирать четыре.
«А если тебе вообще ни одна не понравится, начнем заново сочинять, с чистого листа», – говорит он.
Они начинают сочинять, при этом довольно сложно понять, насколько вообще Роб глубоко в процессе – он, даже если очень увлечен, все равно делает несколько дел. Вот прямо сейчас он, придумывая слова песни, смотрит на YouTube Элтона Джона, поющего “Pinball Wizard” – хоть и с выключенным звуком. Пару минут спустя он показывает Гаю фотографию Элтона Джона в гигантских ботинках, в которых вроде как спрятаны ходули.
«Можешь себе представить, что концерт начинается с такого? – спрашивает он. – Охрененно круто бы смотрелось».
«Ты еще ходишь на долгие прогулки?» – спрашивает Гай. Раньше, когда они в Лос-Анджелесе сочиняли вместе, они частенько прерывались на прогулку. А в этот раз Роб ничего такого не предложил. Как оказалось – есть причина.
«Меня один папарацци дико взбесил, сука, – объясняет Роб. – Уж как я старался его из машины выманить! Мы ходили гулять каждый день в место под названием Три-Пипл. Я возвращался, мы клали нашу малышку в машину, и в тот день я увидал «Фольксваген», у которого окно опущено вот на столько». Он понял, что это папарацци, который снимает его, Айду и, что главное – Тедди. И был прав. «Я пошел к ним с телефоном, чтобы снимать, как они нас снимают, но когда дошел, момент был упущен. Я хотел его спровоцировать, чтоб он первым меня ударил, в общем, я стал на него наезжать по-всякому. Он из Ливерпуля, ну я его и обозвал мудило ливерпульское».
А он что?
«Полегче с Ливерпулем».
Тут все и началось. После некоторых препирательств тот мужик обозвал Роба: «ты – мировая сиська» (игра слов на созвучии worldwide hit и worldwide tit. –
«И я такой – семьдесят миллионов альбомов, мудила! Мне только это в голову пришло. Но я был в ярости. Такой злой, что сказал про Ливерпуль – а я б такого не сказал никогда вообще, ни-ког-да, это само выскочило, прежде чем я понял, что говорю. Понимаю, как все произошло. Я его стал снимать, но никак не мог включить телефон, а когда разговор закончился, он захотел, чтоб я стер запись, потому что я называл его педофилом – он же детей фотографировал».
Айда, которая спустилась в студию, делится своими наблюдениями. «Плохо прошла эта драка. Ты себя принизил, – говорит она Робу, а затем обращается к нам. – Роб показал себя не с лучшей стороны».
Из этого случая он вынес то, что в подобных ситуациях он не очень-то хорошо справляется с яростью. «Когда достают объектив и начинают снимать твоего сына или дочь, а ты не можешь их защитить – тут инстинкт срабатывает. Убить хочешь. Так и говоришь. А потом только понимаешь, что ты такого бы никогда не сделал, да и не сказал бы при детях. В машине уже я понял, что никогда вообще так больше себя вести не буду».
