«Это случилось прошлой ночью, — объясняет Роб. — Ага. Я устроил себе вторничный сахарный пир — позволяю себе одно блюдо полнейшего гедонизма, в смысле шоколада. Но вторник случился вчера посреди ночи. Так тебе-то как это — не есть сахар?»
«Ну, это мое самое любимое в мире, — отвечает Джон. — Господи, да пирожок-ириска по рецепту моей бабушки — как без этого жить вообще? Но живу же».
«К тому же, — говорит Роб, — дорожка сужается, и вот тебе уже нельзя наркотики, алкоголь, потом и сахар…»
«Я об этом так думаю: нам лгали, — рассуждает Джон. — Песня вот у меня есть, „You And Him“, так вот она об индустрии сластей».
«Ну то есть ты погасил здесь огонь, а в другом месте вспыхнуло. Так что ж загорелось?» — спрашивает Роб.
«Да всегда секс, — отвечает Джон. — Верность партнеру моему. Потому что хочу трахать все, что движется».
«Да, конечно, — говорит Роб. — Я, кстати, тоже. Но и ты так не поступаешь — вот тут дорожка-то и сужается».
«Ага. Нахожу это… — Джон на секунду умолкает и уходит в сторону: — Кофе тоже надо исключить. Кофеин, мне кажется, мне на сердце влияет».
«Мне тоже…» — говорит Роб.
Они совсем не обсуждают темы для интервью журналу Attitude. Они о них вообще говорить не будут. Во время этого первого разговора они сидят и никаких нет знаков, что интервью собственно началось. Говорят и говорят, о вещах все более глубоких, и о все более странном, и все более честно и задушевно. Здесь присутствует также Мэттью Тодд из журнала Attitude; позже он наконец-то подтолкнет их к темам, которые его журнал интересуют, но пока он не встревает вообще. Наверное, вмешательство выглядело бы грубым, да и не нужно оно совершенно — какой журналист в здравом уме будет подталкивать к откровенному разговору, если именно такой происходит сейчас, добровольно и без усилий.
Поначалу они говорят по преимуществу о зависимостях, желаниях и партнерах, делятся трудностями, препятствиями и тем, как трудно было их преодолеть. Разговор наконец приходит к тому, чем именно сейчас занят Роб. Он объясняет, что выпуск альбома «может стать международным фестивалем позора, а я в этом отношении существо чувствительное».
«Так с тобой такое было, что ли?» — удивленно спрашивает Джон.
«Что именно — международный фестиваль позора?» — переспрашивает Роб и со смехом делится историей про песню «Rudebox». «
«Я думаю, что это благо, — возражает Джон, имея в виду не стыд, а сознание его. — Вот ты не задумывался ли над тем, сколько людей попадают в какой-то безумный лабиринт только из-за того, что не способны признаться себе в том, что такое вот их ранит? Люди ведь говорят: о, ну какое
Роб кивает и говорит, что знает, конечно — он ведь до славы своей был точно таким же. Он понял, что внутри него глубоко сидят жестокие и равнодушные инстинкты, к которым он ныне питает отвращение, потому что в юности он сам делал другим то же самое, что сейчас делают ему.
«Ребенком я, — поясняет он, — ходил смотреть на местную футбольную команду. И вот так я, мы, компанией, издевались над нашими же футболистами… — он качает головой. — Это прям абьюз
Джон кивает.
«Их ведь ставят в шкаф, вынув батарейки, а когда надо — достают».
Ближе к финалу Мэттью Тодд из журнала Attitude решается спросить у Роба «кое-что по гей-тематике».
«Окей», — говорит Роб.
«Было несколько противоречивых скандальных моментов, — начинает Мэттью и приводит несколько примеров. Первый: — когда, например, ты засудил газету, которая опубликовала воспоминания одного парня, который им сказал, что у тебя с ним был секс. И некоторых людей это разозлило».
