«Вот класс, вот правда здорово», — говорит Гай, а Роб включает дальше.
Еще одна невыпущенная песня — смесь самовлюбленности с самобичеванием. Думаю, такого в его компьютере гораздо больше, чем кому-либо известно.
«Это вот за неделю до рехаба сделал», — говорит он.
Год спустя в этой же самой комнате они вернуться к этому же самому сэмплу, и из него получится песня «Sensational». Но именно сейчас эта идея, как и все остальные, приводит в тупик.
Роб заявляет, что студия ему сейчас поднадоела, и приглашает нас на балкон в своей спальне, который выходит на долину Сан-Фернандо. Он размышляет, стоит ли им написать песню о его теще Гвен, и предлагает строчку: «умеет разговаривать на многих языках, которые никто не понимает».
По возвращении в студию он включает на компьютере крайне не-свинговый трек с аккомпанементом. «Много лет назад его сделал», — объясняет он.
«А на что это должно быть похоже, как думаешь? Ну, песня, музыка?», — спрашивает Гай, пытаясь привести всех в состояние творческой активности, которое отсутствует полностью.
Тут с кардиотренировки в Велли возвращается Айда.
«Это как балет под крэком, — рассказывает она. — Крэк-балет. Мне нормально было, пока пресс не начали качать».
Она уходит, и Гай начинает наигрывать еще что-то.
«Это мне нравится», — говорит Роб и подпевает почти неслышно. «Давай-ка еще разок», — говорит он и снова подпевает без слов. Судя по всему, что-то начинает происходить. Но, как будто бы осознав, что он загнал себя в угол, Роб говорит, что хочет пробовать дальше. Гай настаивает: надо эту идею быстренько записать все равно, вдруг завтра захочется над ней завтра поработать, наложить барабаны. Он снова наигрывает под запись, но Роб уже не поет.
«Да, это хорошо, — соглашается Роб и вроде как приносит извинения. — У меня голова мелодию не рождает. Вот сейчас совсем пусто».
Позже Роб объяснит, о чем думал в тот момент. Ничего не рождалось, посему он запаниковал. Они оба так рассчитывали на возрождение своего сотрудничества, столько они к нему шли, столько надежд, и вот теперь явно ничего не щелкает. Неловко как-то.
«Прошлым вечером, пока что-то не получилось, я испытывал колоссальный груз. Я все думал: вот черт, он сильно расстроится, я сильно расстроюсь, ничего не получится».
И тут Гай предлагает очередную — миллионную, наверное, уже — идею:
«А как насчет чего-то типа „Candy“?»
«Кто возьмет радугу…» — запевает рассеянно Роб.
«Но — в грустном варианте, — продолжает Гай. — В миноре».
Он играет некую пульсирующую гармоническую последовательность, и тут же Роб начинает петь мелодию, и даже какие-то слова проявляются: «…это больно мне и тебе…»
«Вот это класс», — говорит Роб и продолжает.
«Не останавливайся оглядеться… Не останавливайся в океане… Я приду на помощь…»
И внезапно в 7 часов 25 минут вечера, после бесплодных бесцельных часов, начинается — магия. К тому, что Гай наигрывает, притягиваются разные мелодии, все очень красивые.
«…в твоем пентхаусе… не поставишь меня в… просто используй и все… все это было тщетным, малыш… тщетным, малыш…»
Роб раскрывает объятья и так и поет всю вторую часть с поднятыми руками: «Не важно, кто ты… можешь быть кем-то… кем-то… можешь прорваться… если мы прорвемся». И долго повторяет последние строчки.
«Вот это правда хорошо», — говорит Гай.
«Да уж, нечто хорошее, — соглашается Роб. — Скажи?» И запевает «Мы знаем, кто ты… мы будем с тобой… с тобой, когда ты доберешься дотуда…»
И тут его осеняет:
«Это же песня для Тедди, верно ведь?»
«Ну что, получилось у нас? — говорит Роб. — По ощущениям это прям нечто. Приятная, правда? Давай еще одну напишем — есть слова сильные». Он признается Гаю, что хотел бы быть автором песни «One Day Like This» группы Elbow, и запевает ее.
«У нас ничего похожего нет, — возражает Гай, который не желает упускать момент, в который, кажется, все начало складываться, — на карусель». Он наигрывает то, что имеет в виду.
«А, в смысле как „Bojangles“?», уточняет Роб.
«Ага, — говорит Гай. — Нисходящая штука».
Роб немного напевает, но потом говорит, что не чувствует материал.
