Франсис Карсак (Франсуа Борда) – не просто человек, на книгах которого выросло несколько поколений поклонников фантастики, но – ярчайший из представителей уникальной школы `твердой` французской научной фантастики – фантастики, выдержанной в лучших, классических традициях еще произведений Жюля Верна. Это – красивая и бесконечно добрая фантастика. Фантастика, по чистоте и искренности своей способная сравниться, пожалуй, для российского читателя лишь с ранними произведениями братьев Стругацких иКира Булычева. Это – романы, в которых невероятные и увлекательные космические приключения становятся обрамлением для серьезной гуманистической мысли. Человек в космосе способен творить чудеса мужества и героизма – однако, по Карсаку, человеком он остается лишь в той мере, в какой способен не только бороться и побеждать, но – доверять и любить...
Я не собираюсь описывать здесь историю катастрофы или завоевания Теллуса. Мне просто хочется рассказать о своей жизни. Пройдет пять-шесть столетий, и тогда моя книга будет ценным документом, ибо это рассказ свидетеля, который собственными глазами видел Великое Начало.
В те дни мне шел всего двадцать третий год – целых шестьдесят лет пронеслось с тех пор, как стремительный поток. Я знаю, что стал ниже ростом, движения мои утратили былую четкость, я быстро устаю, и меня уже мало что интересует в жизни, разве только дети, внуки да, пожалуй, еще геология. Руки мои слишком дрожат, чтобы писать, а потому я диктую своему внуку Пьеру, диктую повесть о единственной, неповторимой человеческой судьбе. Я тороплюсь. Лишь временами я останавливаюсь передохнуть и подхожу к окну; за ним колышется на ветру пшеница. На какой-то миг мне кажется, будто я снова у себя на родной Земле, но, приглядевшись, вижу, что деревья отбрасывают две тени...
В то лето мы с моим братом Полем решили провести отпуск в Альпах, у нашего дяди Пьера Бурна, директора новой обсерватории. Гигантское зеркало ее телескопа диаметром в пять с половиной метров позволяло отныне французским астрономам соперничать с американскими коллегами. Вместе с дядей работал его помощник Робэр Менар, поразительно скромный, несмотря на свои огромные знания, сорокалетний холостяк, и два дядиных ученика – Мишель и Мартина Соваж.
Мы с братом сели в поезд вечером и уже на следующий день часа в четыре пополудни прибыли на место. Нас ожидали: высокий блондин стоял возле автомашины и махал нам рукой. Он представился:
– Мишель Соваж. Ваш дядя извиняется, что не смог вас встретить, но у него важная и срочная работа.
Машина резко набирала скорость.
– Что-нибудь новое среди звездных туманностей? – спросил мой брат.
– Скорее уж во всей Вселенной. Вчера вечером я хотел сфотографировать туманность Андромеды – там есть одна недавно открытая звезда. Расчет был сделан, я включил автоматику большого телескопа, но, к счастью, из любопытства заглянул в «искатель», маленькую подзорную трубу, укрепленную параллельно с большим объективом. И что бы вы думали – туманность Андромеды оказалась на восемнадцать градусов в стороне от своего нормального положения! Я еле отыскал ее.
– Как странно! – живо откликнулся я. – Вчера перед отъездом астронавт Верилак говорил мне...
– Значит, он вернулся? – перебил Мишель.
– Да, с Нептуна. Так вот, он говорил, что либо они ошиблись в расчетах, либо что-то отклонило ракету на обратном пути.
Мы болтали, а машина быстро мчалась по долине. Рядом с шоссе бежала железная дорога.
– Что, поезд идет теперь до самой деревни?
– Нет, эту линию проложили недавно к заводу легких металлов.
– Завод большой?
– Пока здесь триста пятьдесят рабочих. Должно быть по крайней мере вдвое больше.
Начался серпантин: дорога поднималась к обсерватории, которая стояла на вершине невысокой горы. У ее подножия приютилась высокогорная долина с маленькой прелестной деревушкой. Чуть выше деревни виднелся поселок из стандартных домиков, сгрудившихся вокруг завода. Вдаль за гребни гор уходила линия высокого напряжения.
– Ток подают заводу, – объяснил Мишель. – Для него и построили плотину. Мы получаем электричество от этой же линии.
Возле самой обсерватории расположились дома, где жили мой дядя и его помощники.
– Сегодня вечером за столом соберется большая компания: ваш дядя, Менар, вы двое, мы с сестрой, биолог Вандаль.
– Вандаль? Я же его знаю с самого детства. Он старый друг нашей семьи, мой учитель.
– А с ним его коллега из Медицинской академии, знаменитый хирург Массакр.
– Ничего себе имечко для хирурга! – сострил мой брат Поль. – Массакр. «Убийство»! Не хотел бы я у него оперироваться... Бр-р-р!
– И напрасно. Он лучший хирург Франции, а может быть, и всей Европы. Кстати, кроме Массакра будет один его друг и одновременно ученик, антрополог Бреффор.
– Тот самый, что занимается патагонцами?
– Да. Так что, хоть дом и велик, все комнаты заняты.
Едва машина остановилась, я побежал в обсерваторию и постучался в кабинет дяди.
– Кто там?! – рявкнул он, но, увидев меня, смягчился. – Ах, это ты! Ну, подойди, подойди...
Он поднялся из кресла во весь свой гигантский рост. Таким я вижу его и сейчас: седая шевелюра, седые брови, из-под которых сверкают горящие как угли глаза, и матово-черная борода.
– Добрый день! – скромно послышалось из угла.
Я обернулся: худенький Менар стоял за своим столом, заваленным листками с алгебраическими формулами. Это был щуплый человечек в очках, с козлиной бороденкой и огромным морщинистым лбом. Под столь незначительной внешностью скрывался человек, свободно владеющий дюжиной языков, самые дерзкие теории физики и математики были ему так же ясны, как мне геологические горизонты в окрестностях Бордо. С этой точки зрения мой дядя, превосходный исследователь и экспериментатор, не годился Менару в подметки. Зато вдвоем они составляли могучую пару в области астрономии и атомной физики.
