- Подделка, - протянул Егор разочарованно.
- Современная копия, - поправила Нина. - Пойдем, покажу мою комнату.
Она повела его по длинному коридору с дверьми по обе стороны. Квартира была поистине огромной. Миновав еще один холл, они оказались на месте.
- Мое девчачье царство, - сказала Нина, пропуская его внутрь.
Комната оказалась неожиданно маленькой. Из мебели в ней были односпальная кровать, диван и письменный стол у окна. На диване лежал старинный ноутбук со щербатым фруктом на крышке - такой же, как у памятника Щукину. Егор догадался, что именно через него Нина отправляла ему свои письма. Всюду валялись мягкие игрушки: разноцветные зайцы, котята и обезьянки. Он подошел к окну. С высоты пятидесятого этажа внутренний двор выглядел еще грандиознее - не двор, а целая маленькая страна вроде Люксембурга.
Вдруг на подоконнике рядом с ним что-то зашевелилось. Повернувшись на звук, Егор увидел куб из прозрачного пластика с круглыми дырками на крышке. Его дно было устлано пожухлой травой, у стенки стояли два квадратных блюдца - с водой и мелкими серыми гранулами. В центре куба сидел толстый волосатый зверь, моргая испуганными глазками. Егор узнал любимца детворы, гигантского хомяка Квелле от генетического дизайнера Хогвиста. Клон стоил всего два девяносто и продавался миллионными тиражами.
Нина сняла крышку и вынула грызуна. Она прижала его к груди и ласково зашептала что-то, осторожно поглаживая. Хомяк доверчиво задрал голову и Егор разглядел татуировку "Ukea" на покрытой короткой шерстью шее.
- Хочешь погладить? - спросила она. - Я нашла его во дворе. Кто-то купил, поигрался и и выбросил, представляешь? Но теперь у тебя есть дом, да, Ланцелот? Ах, ты мой славный!..
Егор помотал головой. Из прозрачной коробки ощутимо воняло. Он подумал, что только дети или отморозки способны радоваться присутствию в доме такой странной твари. Куда лучше иметь стерильно чистого электрического кота.
Нина вернула Квелле в клетку и сказала:
- Тогда пошли знакомиться с остальными.
Они вернулись в лифтовой холл, а оттуда прошли в гостиную. Зал показался Егору огромным, едва ли не больше всей его студии. В центре, под сверкающей хрустальной люстрой, стоял длинный стол персон на двадцать, окруженный стульями с высокими резными спинками. Вдоль стен громоздились серванты с сияющим хрусталем и старинными фарфоровыми сервизами. Вся мебель была из настоящего полированного дерева. Егор подумал, что для биопасты не нужно столько дорогой посуды, но вслух ничего не сказал. Как знать, может, в этом доме водилась и натуральная еда.
Одна из стен гостиной служила стереоэкраном. В нем кривлялась загримированная под китаянку свежая звездулька, вульгарная алабамская деревенщина с диким для русского уха псевдонимом Гриша. Ее одежду составляли узкий черный ошейник, золотые прищепки на сосках и полоска черной изоленты внизу между ног. Она исполняла припев в новой манере, на вдохе. Это непростая техника, которую можно освоить, лишь имея искусственные голосовые связки. Очевидно, Гриша на них еще не заработала. Сурмилов называл эти всхлипывающие завывания "ослиным пением" и был полностью прав.
- Кто включил эту дрянь?! - рассерженно закричал хриплый низкий голос.
Двери распахнулись и в зал вошла невысокая худощавая женщина лет пятидесяти с гроздью роящихся иконок статуса над головой. Она щелкнула пальцами и экран погас, прекратив гришины страдания.
- Мама, познакомся с Егором. Егор, это Люба, моя мама, - представила их друг другу Нина.
Они поздоровались. Как всякий, кто живет с инвалидом, Люба говорила своим голосом. Он был надтреснутым и низким, удивительно не соответствуя ее хрупкой фигуре. Мать Нины рассматривала Егора с нескрываемым интересом. Приподнятые брови над широко распахнутыми серыми глазами придавали ее лицу трогательно-удивленное выражение. Из-под прямых пшеничных волос до плеч поблескивали серьги с мерцающими сквозь бриллианты светодиодами. В черных брюках и белоснежной шелковой рубашке с глубоким вырезом она была похожа на угловатого подростка.
Егор вдруг понял, кого напоминает ему Люба: короля гоблинов из старинного плоского фильма. Егор обожал его в детстве. Он сразу проникся к ней симпатией - то ли из-за детских воспоминаний, то ли из-за любиной сияющей улыбки.
Они стояли рядом - Нина и Люба - и казалось, что Нина взрослее матери; не в буквальном смысле, а психологически. В глазах Нины, в рассеянном выражении ее лица притаилась печаль, делающая людей старше независимо от возраста. Любины же любопытство и андрогинные черты делали ее похожей на мальчика, рано состарившегося, но сохранившего детскую непосредственность.
Иконки над ее макушкой роились так плотно, что перекрывали друг друга. Егор все же разглядел два высших образования, кандидатскую степень и членство в профессиональных ассоциациях.
- Прости, это я забыл выключить, - произнес кто-то в углу.
