Потом, улыбнувшись Соне, Пластунов уверенно сказал:
— Теперь вы, Соня Челищева, глубже представляете себе, что значит быть бригадиром!
Соня еще ничего не успела ему ответить, как Пластунов спросил, ни к кому не обращаясь:
— Кто знает, хорошая картина идет в кино?
— «Дочь моряка», довоенная… — пискнула Верочка.
Артем так глянул на нее, что она испуганно захлопнула рот ладошкой.
— Пойдем-ка и мы в кино, — предложила Соня Шаниным и, обернувшись к Сереже, сухо пообещала: — А с остальными у меня вечером будет ин-те-ресный разговор.
— Да ведь я… — начал было Сережа, но оглянулся на Артема, шмыгнул носом и уныло вышел в коридор.
— Артемчик, — робко позвала жена.
Артем отмахнулся и усталой походкой пошел к выходу. Верочка взяла его под руку, сначала неловко, потом смелее прижалась к нему плечом. Артем скосил глаза в другую сторону, но продолжал итти под руку с ней.
Достаются же другим умные и красивые жены, с которыми можно посоветоваться, поговорить серьезно, по душам! Ну почему бы ему в свое время не влюбиться в умную и энергичную девушку, которой бы он гордился? Так нет, его угораздило влюбиться в балованую дочку взбалмошной матери!
— Почему ты молчишь? — вспылила жена. — Я не могу этого терпеть!
— Ну ладно, ладно, — миролюбиво буркнул Артем и покорно подумал:
«Нет, уж такая мне досталась судьба!»
Впереди Сони Челищевой сидел рослый детина в шапке-ушанке, которая закрывала от нее картину.
— Плохо видно, Сонечка? — прошептала Юля и тихонько стиснула ее руку.
Соня молча кивнула. Тогда Юля положила руку на плечо рослого детины и произнесла решительным шепотом:
— Товарищ, снимите шапку!
— Это с какой же стати? — фыркнул было обладатель ушанки.
— Я вам говорю: снимите шапку, а то наш бригадир из-за вас ничего не увидит и не отдохнет, как надо, еще повелительнее зашептала Юля.
Когда рослый детина снял свою ушанку, Ольга Петровна прошелестела на ухо Соне:
— Смотрите, как осмелела наша пичужка!
Соня с улыбкой кивнула ей.
На экране качалась палуба теплохода, обливаемая штормовой волной. Молодая девушка в клеенчатом плаще шагала наперекор качке и ветру. Крупные брызги хлестали ей в лицо, плащ на ней блестел, как полированный металл, вода струилась с ее головы и плеч, а она все шла, и ее маленькие сильные ноги разбивали перекатывающуюся от стены до борта шальную волну.
«Да, да, пока человек не умеет итти наперекор буре, он живет боязливо, как слабая пичужка. Но ведь те, у кого есть сила, должны же видеть, что он слаб! Конечно, должны делиться с ним своей силой, по-человечески, по-рабочему. До сегодняшнего случая я бы и не знала, до какой степени слаба Юля! Но почему же ты, Артем — комсорг! — и я, бригадир, не замечали этого? Значит, надо учиться, постоянно учиться все замечать. Пластунов не зря мне сказал: «Теперь вы глубже представляете себе, что значит быть бригадиром».
Соне вспомнился сегодняшний разговор и с Анастасией Кузьминой, — тоже ведь «слабое звено» в ее бригаде!
«Ей мы тоже смелости прибавили! Пожалуй, теперь уж я могу называться бригадиром!»
— Что, Сонечка? — шепнула Юля.
Соня только крепко сжала ее руку.
Ровно в восемь вечера в большом зале клуба заиграл военный оркестр. Публика собралась быстро, и не прошло четверти часа, как известный всей Лесогорской округе затейщик по прозвищу «вечный шафер Шурочка» уже собрал для начала большой хоровод и приказал оркестру играть «Метелицу». Молодые голоса пели, а сам «Шурочка, вечный шафер», пожилой, лысенький, чахоточного вида маленький брюнетик, стоял в центре круга и восторженно размахивал обеими руками. «Вечным шафером» его прозвали за его исключительно живое участие во множестве лесогорских свадеб в течение добрых двух десятков лет. Он шаферил, как говорили в Лесогорске, на свадьбах всех своих приятелей, племянников и племянниц, но сам так и не удосужился жениться. Свадьбы, именины, заводские «вечорки» были его стихией. Он был мастер на все руки, когда дело шло о веселье: играл на рояле и на баяне, танцевал все старинные и новые танцы придумывал игры и шарады, произносил остроумные застольные речи, пел хрипловатым, но довольно приятным тенорком и был личностью вполне анекдотической. Ему было уже под пятьдесят, а он все резвился, как юноша, и мало кто знал даже его отчество — Никифорович. В Лесогорске была даже поговорка: «Не прошаферись, как Шурочка». Служебное положение его было скромное: делопроизводитель в завкоме, — да, впрочем, и сам он, считая себя натурой поэтической, по собственному признанию, не стремился к высоким постам. Злые языки утверждали, что все попытки Шурочки-шафера жениться уже давно потерпели крах: невесты стеснялись выходить за этого «анекдотического типа», за «вечного шафера», которого, к тому же, все считали по службе неудачником. Смех сказать: у человека уже седые виски, а он выполняет ту же работу, что и зеленая молодежь. Но на свадебных и иных торжествах Шурочка-шафер был незаменим, он управлял весельем, вдохновлял всех и наслаждался сам.
