Hо как только война утратила вид ритуального зрелища, рыцари ушли в тень. Анонимная смерть в окопах их не устраивает. Рыцарь не намерен лежать в могиле неизвестного солдата, особенно когда общество не нуждается в услугах конкретных героев. Люди, способные сознательно жертвовать собой, потихоньку исчезли с политической арены, отчего мир сделался совершенно скучным. Красивая смерть перекочевала в сферу кинозрелищ. Теперь в реальной жизни жертвами становятся все, кто ни при чем. Поэзию рыцарской власти трусливые проходимцы превратили в циркулярную прозу. Свое высокое социальное положение они оплачивают только чужой кровью. Время от времени рыцарям удается найти себе применение, но большинство вынуждено прозябать, и это — печальный факт.
Общество лишилось социально активного идеализированного мужского сознания. Ведь рыцарская психология базируется на врожденном стремлении жертвовать собой во имя идеалов, заложенных в самом себе. Рыцарский сверхэгоизм — это своеобразное отражение божественного одиночества. Когда Бог сознательно принес себя в жертву на кресте ради собственного обновления, изменилось и все, созданное им.
Истинно творческий подход к жизни предполагает и творческое ее завершение. Рыцарь — существо религиозное. Даже не осознавая этого, он постоянно чувствует свое мистическое предназначение. Ему мало красоты земной. Он ищет красоты запредельной. Бросаясь в последнюю атаку, он сгорает в экстазе новых озарений. Красивая смерть — это победа над тем, что уже обветшало.
Духовный аристократизм рыцаря проявляется в его физической утонченности. Его внутренней силе не могут противостоять тупые мускулистые монстры. Откровенно устрашающий вид приобретают только слабые, безобидные «динозавры». Неудивительно, что многие сохранившиеся доспехи рыцарей имеют детские размеры. В рыцарских портретах присутствует нечто женственно-хрупкое, но это только видимость. Hе сгибаясь под мощными ударами, подобно хрупким, но прочным драгоценным камням, они разбиваются на множество блестящих осколков. Залюбовавшись такой смертью, человек способен прозреть.
Сегодня рыцари тихо бродят по улицам и терпеливо ждут своего часа. Они вынуждены долго жить в некрасиво умирающем мире. Им ведомо чувство бессмертия. Когда мертвые похоронят мертвых и чернь покинет рыцарские престолы, генералы вечных обновлений снова обретут свое.
Дети — это ровесники Бога, бескорыстно стреляющие из рогатки.
Мы вынуждены любить детство издалека и мучиться безвозвратностью его ощущений. Стремительно и глупо проживая свою жизнь, мы удивляемся тому, как долго тянулись наши детские дни. Трудно понять, куда это все подевалось и зачем. Тайна детского времени ушла от нас вместе с молочными зубами, и нечем ее раскусить.
Встреча школьных друзей — поучительное, жуткое зрелище. Здесь невольно задаешься вопросом: за что и по какому праву любознательные, храбрые, умные мальчики превратились в трусливых, спившихся, плешивых дураков. Почему кокетливые, неутомимые фантазерки теперь смотрят куда-то в тарелку глазами пресыщенных свиноматок. А ведь прошло всего пятнадцать лет! Только в одном или двух еще можно заметить остатки озорной доблести и признак неувядающей жизни. Глядя на это, понимаешь, что все мы — умершие дети, и воскреснуть уже нельзя. Валяясь в прокисшем салате, трудно вспомнить тот безумный запах весны, которым упивался в детстве задолго до первой капели.
Ничего не поделаешь: отупение взрослого человека продиктовано естественными физиологическими процессами. Завершение физического развития приводит к резкому снижению интенсивности ассоциативного мышления. Ассоциации взрослых людей надуманны, плоски и закостенелы. Сферу, им недоступную, они называют сферой фантазий.
У ребенка скорость психических процессов так высока, что за единицу времени он способен во много раз больше заметить, осознать и спрогнозировать. Его внешнее непостоянство и переменчивость свидетельствуют о нашем замедленном восприятии. Пока мы пытаемся продумать очередную детскую реакцию, ребенок уже успевает ее прожить и теряет интерес к прожитому. Он считает, что его всегда должны понимать с полуслова. Своих ровесников ребенок не раздражает: они существуют в одинаковом ритме.
Школа с ее длительными заседаниями в классе — это насилие над природой ребенка. Даже в самом умном учителе он видит неповоротливого, глупого слона, который мешает ему нормально жить.
Наше сознание в детстве было самодостаточным и позволяло одухотворять любую абстрактную форму. Мы хорошо понимали условность всего реального и реальность всего условного. В нашем сердце проживал неугомонный, вечный творец, который создавал сущее согласно собственной воле. Мы никогда не строили планов, у нас была только ясная перспектива и уверенность в ее свершении. Каждый ребенок в душе космонавт. Мы не ждали государственных комиссий и давно вернулись из полета.
