Бассейн я бросила после травмы, долго не ходила в школу. Когда наконец весной мне разрешили потихоньку ходить, я как-то рано утром в тренировочный день пошла к памятнику, поджидая Женю. Я чувствовала себя предательницей по отношению к нему, мне казалось, что обязательно нужно объяснить, что я не виновата, что упала с «языка», потому что там было масло, а не потому что не слушалась Жениных советов. Я увидела его, не доходя до памятника. Он шел с какой-то девочкой и тащил ее спортивную сумку. Он сильно вырос за те полгода, что я его не видела, в нем было что-то новое, чего я не поняла, но поняла, что идти за ним нет никакого смысла – это не нужно ему, а с тем, что это нужно мне, я как-нибудь постараюсь жить дальше. В школе мы виделись, он кратко кивал мне и несся дальше. Весной того года, когда я ушла из школы совсем, он поехал с командой на сборы в Волгоград…
Когда мне было семнадцать, то раз, выйдя ночью на улицу, я наткнулась на страшного человека, который выпрыгнул на меня из-за машины и выкинул нож, лезвие, простите за банальность, так и блеснуло в фонарном свете. Я понимала, что бежать обратно в подъезд – это смерть, потому что они не закрывались, а на лестнице он бы живо меня догнал. По другой стороне Автозаводской шла какая-то пьяная компания, к которой я бы в здравом уме и твердой памяти не приблизилась на километр, но в тот момент они показались мне единственным спасением. Я рванула напрямки через сквер, перепрыгивая через ограду, с криками «Помогите, там маньяк!» Парни весело улыбались и приговаривали что-то типа: ты че, охуела, какой еще там, пошли выпьем. И тут меня за плечо взял один из них – это был Женя. Тихо, братва, я ее знаю! О, Чижик, у тя невеста, бля! Женя шатался, но держал меня довольно крепко и был настроен воинственно. Как тя, забыл, прости? Натаха, пошли отведем ее! Они довели меня до подъезда, и Чижик поднялся со мной до дверей квартиры. Надо ж, сказал он, а ведь раньше я помнил, где ты живешь.
Несколько раз за последующие полтора десятка лет я видела его на улице – в компаниях «торпедовских» болельщиков возле стадиона или на нашем автозаводском сквере с какими-то девицами, в метро, потом – с коляской. Потом образ его забылся, истерся, повис на каком-то дальнем гвоздике в одном из шкафов памяти о 80-х, 90-х… Я вышла замуж, родила, окончила универ, работала, развелась, попробовала наркотики, чудом слезла, похоронила маму, пробовала эмигрировать, училась жить дальше… И вот этот серый, практически мертвый человек, призрак из аннигилирующей плоти и отравленной крови трясется в палисаднике возле подъезда. Он не узнал меня, конечно, да и не нужно было ему в тот момент уже ничего – ни тепло, ни ласка, ни сочувствие, ему нужен был тот компонент, без которого конструкция остатков его тела и тлеющего духа не могла существовать, он мычал и протягивал как преломленную пополам ладонь, уставившись на что-то мимо моего взгляда.
Я отдала ему всю мелочь, которая бренчала на дне сумки. Молю Бога, чтобы он простил меня, если это был вклад в последнюю в его жизни дозу. Я больше ничего не смогла ему дать в память о том, как он делился со мной, не зная того, доверчивым теплом и дарил ощущение, что кому-то до меня есть дело.
«Уж сколько их упало в эту бездну».
В 1985 году меня, пятиклассницу правофланговой школы с английским уклоном, прикрепили к второгоднику Шурке Макееву – заниматься с ним русским языком и писать диктовки. Шурка был подслеповатый медлительный малый, сонный неряха, которого больше всего хотелось отмыть и причесать. Засаленная форма, грязнющие манжеты и воротник серовато-розовой рубашки, жирно-пятнистый пионерский галстук, карманы, навеки склеенные закаменевшим сырком «Дружба». Двигался Шурка опасливо, плавно, пробираясь по стеночке и пережидая, пока скачущие табуны подростков пронесутся мимо него. Оживлялся парнишка только тогда, когда проявляли интерес к его аквариумным рыбкам, – аквариумов у Шурки было два, многолитровых, ухоженных, загадочно сиявших изнутри. В одном из них на дне вместо камней и песка были разноцветные стеклышки, стеклянная крошка, продававшаяся стаканами на «Птичке». В нем же имелся деревянный замок из коряги, покрытый будто бы нежным мхом водорослей – короче, полная сказка, в которой плавали скалярии и телескопы, и все казалось, что они сейчас ткнутся своими прозрачными сферками глаз о стекло и ослепнут. Однако речь все же не про рыб и даже не про их бледного хозяина, а про его бабушку.
