— Он у себя в комнате, — провела меня администратор дома престарелых. — Он смотрит фильм. Я скачала ему дюжину хитов об альпинизме. Доктор говорит, что это полезно в его случае. Дает ощущение свободы, будет меньше проблем с кровотоком мозга. Нормализует черепное давление... — остановилась она у белой двери с номерком. — Мы открываем вечером окно, чтобы казалось, будто он в горах. Ему это нравится. Он... он как будто чувствует, что вернулся на родину... И порой он что-то вспоминает. Может вдруг вспомнить дальнюю родню. Подробно рассказать о бабушке, вспомнить кличку кота. Фамилии одноклассников, — грустно улыбалась она, понимая, как это тяжело — видеть отца в таком состоянии.
Привыкнуть к такому невозможно. Но здесь ему лучше, чем было со мной. Мы с ним как вулкан и гроза. Яблоко от яблони близко падает.
— Он вспоминал обо мне?
Женщина качнула головой и пожала плечами:
— К сожалению, нет. Мне очень жаль. Но отец о вас не говорил. Боюсь, он вас забыл. И мы... — разводила она руками, — мы не хотим его тревожить этим, как вы и...
— Да, все правильно, — взял я ее за плечо. — Я так и просил. Все верно. Не надо его мучить этим. Пусть все будет как есть... Можете идти.
По коридору застучали каблуки. И пока их равномерный стук не утих, я не решился повернуть дверную ручку. Чтобы войти к отцу, с которым мы не говорили уже пару месяцев. Наш последний разговор закончился не очень хорошо — он обозвал меня слабаком и сказал, что я ему не сын. Что я не достоин носить его фамилию. Что династия Стрельбицких — это воины, которым равных нет. А я...
У меня даже детей не оказалось, чтобы продолжать наш род.
И вот — у меня были новости для отца. Которых я ему не расскажу.
— Здравствуй, отец.
Он сидел в старом кресле и смотрел телевизор. На экране шел снег, суровые люди с ледорубами в руках пытались покорить высокий пик. Они были сильны и суровы, полагались на инстинкты и питали себя целью — такой же большой и высокой, как сама гора. Окладистые бороды, покрытые льдом усы, глаза, направленные в лицо смерти — все это было близко отцу по духу. Он уважал только сильных людей. А сила в его понимании — это умение жертвовать во имя цели. Идти к ней без остановки. Пока не дойдешь. Или не погибнешь.
Я присел возле него неподалеку — на кровать. И просто смотрел. Наблюдал за тем, как он смотрит в телевизор без малейшей эмоции. Все его морщины, возрастные складки на грубой смуглой коже — они не говорили больше ни о чем, кроме как о стойкости. Непоколебимости. Несокрушимости. Монолитной стабильности, которой позавидует любой солдат.
А мой отец был не любым солдатом. Он был одним из лучших. Если не самым лучшим. И все же мне казалось, что он несчастен. Его жизнь его не сделала счастливым. По-другому он не мог ее прожить и прямо никогда не заявлял, что жалеет о чем-то. Кроме того, что мы покинули Афганистан, не закончив свое дело. Но глубоко внутри, мне иногда казалось, он хотел бы мне что-то сказать. Нечто нормальное, по-отцовски. Но выходило все равно другое.
— Знаешь, извини, что я давно с тобой не болтал, — говорил я один. А папа молчал. Даже не смотрел в мою сторону, словно не видел. Словно даже не слышал. Будто я привидение. — В прошлый раз мы повздорили. Вышло некрасиво. Я не должен был так говорить, признаю. Хотя и ты сам, уверен, тоже знаешь, что так говорить, как... — выдохнул я и вдруг осознал, как нелепо все это звучит.
Какой в этом смысл — в этих объяснениях? Он меня все равно не слушает. Разве для этих слов я сюда приехал?
— Говорю ерунду...
Я встал с кровати и отдернул шторы. Открыл окно на всю ширину и закурил.
Посмотрел на отца. Протянул ему зажженную сигарету. И он ее взял. Без слов, без благодарности. Просто взял и закурил после меня. И это было лучше всяких примирений. Он реагировал, был живой. И понимал меня. Пусть даже и прикидывался овощем. У него на это были веские причины — он устал. Он прожил долгую насыщенную жизнь, а теперь просто ждал своего часа. Больше ничего не желал.
Включая общение со мной.
— Знаешь, я женился, — сказал я без долгих прелюдий. Просто взял и сказал. — Вот... это случилось. Я первый раз в жизни взял себе кого-то в жены.
Я достал вторую сигарету, прикурил ее. И присел на подлокотник его кресла. Просто оперся пятой точкой, чтобы быть поближе. Он продолжал сидеть и смотреть свое кино. Только изредка подносил сигарету к губам и выпускал через время облако дыма.
Курить здесь запрещалось. Но сегодня был особый случай. Он мой отец. И я его люблю. По-своему.
— Ее зовут Лана, — продолжил я рассказ. Хоть и понимал, что он, скорее всего, ничего не запомнит. Он вообще мог не понять, что это я — его сын. Отцом уже давно двигали рефлексы. Какие-то старые привычки. Обрывки воспоминаний. Море осколков, которых не собрать.
А может, отец и не пытался. Как сказал профессор.
